-- Я съ безумными не говорю, и попрошу тебя помолчать.
-- Дикій островъ здѣсь, что ли, что нельзя сказать слова безъ разрѣшенія начальства! Маша, уѣдемъ немедленно... Признаюсь, очень странно что Михаилу Александровичу вздумалось возобновить отношенія съ женой сейчасъ послѣ смерти maman. По-моему, это подозрительно.
Марья Павловна поняла намекъ на корыстныя цѣли Образцова и возразила съ негодованіемъ:
-- О! это уже не простительно, и ты сама не думаешь того что говоришь.
-- Твоя сестра перешла за границы приличія, сказалъ графъ на распѣвъ, густымъ голосомъ, и смотря изъ подлобья.
Ей самой стало совѣстно. Она вдругъ обняла сестру и дядю.
-- Ну, прости меня, Маша, и вы, дядя, не сердитесь, милый. Что дѣлать! вы знаете, языкъ мой -- врагъ мой.
Образцова, отказавшись съ первыхъ словъ отъ свиданья съ мужемъ, уже раскаивалась въ своей торопливости. Дѣло въ томъ что письмо ее озадачило, взволновало, но не тронуло. Оно было такъ несложно и сухо что не допускало никакого рода объясненій; нельзя было отвѣчать на него иначе какъ согласіемъ или отказомъ. А Марьѣ Павловнѣ не хотѣлось сказать ни да ни нѣтъ; ей надо было обдумать свое рѣшеніе....
Графъ ожидалъ положительнаго отвѣта на переданное имъ письмо и былъ совершенно сбитъ съ толку равнодушіемъ своей племянницы. Онъ принялъ важный видъ и говорилъ отрывисто и лаконически. Кети, послѣ своей выходки, стала вдругъ кротка какъ ягненокъ и была все-таки несносна: она раскладывала пасьянсъ и не кончивъ закуривала пахитосъ, бросая его не докуривъ и бралась за работу, потомъ опятъ за пасьянсъ. Вечеръ длился; наконецъ графъ принялся отыскивать свою трость. Марья Павловна, прощаясь съ нимъ, сказала:
-- Дядя, я васъ однако попрошу передать Михаилу Александровичу что я сама надѣюсь что мы встрѣтимся безъ непріязни....