Госпожа Шутилова, насколько мнѣ помнится, получила порядочное воспитаніе, и была очень не дурна собой. Что касается до ея гостей, то меня поразила ихъ буржуазность, соединенная съ претензіями. Особенно оригинальною показалась мнѣ одна дама, которая протягивая руку округляла ее и говорила: Я такой enfant... Кто-то курилъ трубку.
Я подумала: что бы сказалъ дядя Ижорскій еслибы попалъ случайно въ этотъ кружокъ? и невольно улыбнулась. Но вслѣдъ за этимъ предположеніемъ явилось другое: что бы онъ сказалъ еслибъ узналъ что я сюда попала? и мнѣ стало страшно.
Меня приняли какъ почетную гостью, посадили рядомъ съ хозяйкой и подчивали разными сластями. Одинъ офицеръ, очень шумѣвшій шпорами и шпагой, спросилъ у меня не бываю ли я у обѣдни въ церкви Николы Явленнаго, и получивъ отрицательный отвѣтъ, сказалъ любезно: "За то ужь навѣрно вы ѣздите въ собраніе? Дозвольте васъ ангажировать на первую кадриль въ будущій вторникъ."
Къ счастью гости гжи Шутиловой вмѣнили себѣ въ обязанность вести разговоръ по-французски, что мнѣ дало возможность пощеголять моимъ знаніемъ французскаго языка. Сказать ли правду? Я была очень довольна собой и значеніемъ которое мнѣ придавала наивная публика. Я держалась съ достоинствомъ, говорила небрежно и даже съ нѣкоторою аффектаціей.
Наконецъ явился Каратыгинъ и тутъ началось для меня столкновеніе мечты съ дѣйствительностью. Съ нимъ пріѣхали его жена и дочь, молодая дѣвушка лѣтъ восьмаадцати, очень высокаго роста, и мнѣ пришлось узнать разомъ что онъ женатъ и отличный семьянинъ. Онъ восхищался добродушно своею дочерью, и говоря о своихъ планахъ и проектахъ, прибавлялъ постоянно: "Впрочемъ это зависитъ отъ моей жены; какъ хочетъ моя жена."
Знакомство съ Каратыгинымъ и его семействомъ было бы чрезвычайчо для меня пріятно, еслибъ я, на сценѣ, не восторгалась артистомъ. Жена его была женщина умная и даровитая, но при первомъ взглядѣ на этотъ ménage bourgeois, я поняла что я за кулисами, и что тамъ неумѣстна претензія на романъ Анны Демби. Мнѣ было совѣстно за себя и я смотрѣла глупо, тупо. Убійственное обстоятельство окончательно испортило вечеръ: Каратыгинъ говорилъ по-русски, а я не умѣла составить двухъ русскихъ фразъ, и въ первый разъ отъ роду досадовала на свое незнаніе роднаго языка, и догадалась что въ Россіи оно пожалуй и можетъ пригодиться. Наконецъ собравшись съ духомъ я спросила у Каратыгина кого онъ въ особенности любитъ изъ новѣйшихъ драматическихъ писателей и онъ назвалъ Александра Дюма. Вопросъ обратилъ на меня его вниманіе; онъ спросилъ часто ли я бываю въ театрѣ, и стараясь смягчить свой густой голосъ, приспособленный самою природой къ залѣ Большаго Театра, прибавилъ:
-- Дѣвушки вашихъ лѣтъ мои лучшіе судьи.
Дорого бы я дала чтобы воспользоваться такимъ вступленіемъ въ разговоръ, но не рѣшилась изъ боязни показаться смѣшною. Меня выручила узъ непріятнаго положенія Прасковья Александровна, которая прислала за мной, и я должна была уйти съ грустнымъ убѣжденіемъ что Каратыгинъ обо мнѣ забудетъ къ концу вечера.
Прасковья Александровна мнѣ представила отставнаго военнаго, графа Р.
-- Мы съ нимъ не видались цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ, сказала она, съ своею ласковою улыбкой,-- и онъ заѣхалъ въ Москву для того только чтобъ обо мнѣ провѣдать. Такой славный! Мы ровесники,-- обратилась она къ графу,-- но я смотрю старухой, а вы, пожалуй, еще можете вскружить молодую голову.