Сафоновъ, возвратившись изъ тыла арміи, послѣ долгаго объясненія съ Дубенкой и полковымъ командиромъ, отправился въ охотничью команду и рѣдко появлялся на бивакѣ. Онъ сильно похудѣлъ, что-то острое появилось въ его взглядѣ, и во всѣхъ движеніяхъ его сквозила тревожная торопливость. Онъ пріѣзжалъ на нѣсколько часовъ, запасался табакомъ и сахаромъ и снова исчезалъ надолго.
Въ верстѣ отъ N-цевъ, въ деревушкѣ, находился штабъ отряда, который, въ отличіе отъ бивачной скуки и однообразія, называли "городомъ". Но и здѣсь царила суровая простота походной жизни. Изрѣдка "молодымъ" солдатамъ устраивали ученье и заставляли ихъ ходить въ аттаку на сопки, съ громкимъ "ура", и тогда собиралась толпа любоаытныхъ поселянъ, которыхъ это зрѣлище, видимо, сильно забавляло. Болѣе дѣятельны были саперныя части, которыя неутомимо строили укрѣпленія, рыли блиндажи и прокладывали дороги на высотахъ для передвиженія артиллеріи.
Въ просторной фанзѣ, занимаемой начальникомъ артиллеріи отряда, ежедневно собирались обѣдать нѣсколько артиллеристовъ и ординарцевъ. Въ числѣ послѣднихъ выдѣлялся и внѣшностью, и характеромъ маленькій и хруыкій, съ блѣднымъ, изнѣженнымъ лицомъ, корнетъ Комаровъ, котораго всѣ офицеры и начальство съ перваго же дня его появленія прозвали "Комарикомъ".
Онъ ни съ какой стороны не подходилъ подъ понятіе боевого офицера и числился ординарцемъ только для приличія.
-- Ну скажи самъ, по совѣсти, ну какой ты офицеръ? -- говорили ему обыкновенно товарищи, любившіе надъ нимъ подтрунивать.-- Ты, Комарикъ, прежде всего посмотри самъ на себя. Лицо у тебя, какъ у барышни, даже немного аристократическое! Ростомъ -- съ кадета! Ноги у тебя птичьи, какъ у цыпленка! Голосъ -- настоящей институтки. Однимъ словомъ, что называется, "пусти -- повалюся!" Только небо коптишь да воздухъ зря портишь!
Комарикъ стоически выдерживалъ подобныя полушутливыя нападки и только меланхолически покуривалъ трубку, которая такъ же мало вязалась со всѣмъ его внѣшнимъ обликомъ, какъ и военная форма. Онъ разговаривалъ мало и оживлялся только тогда, когда рѣчь касалась театра, женщинъ или литературы, съ которой Комарикъ, повидимому, былъ знакомъ довольно основательно. Онъ, при всей его меланхоличности, являлся, однако, единственнымъ "увеселяющимъ элементомъ" среди товарищей.
Изрѣдка, когда скука одолѣвала особенно сильно, они приставали къ нему съ просьбой "свозить въ Аркадію". Просьба поддерживалась добытой невѣдомыми путями бутылкой хорошаго вина, до котораго Комарикъ былъ большой охотникъ и зналъ толкъ по части всевозможныхъ винъ.
Осушивъ стаканъ-другой, онъ снисходительно улыбался и переходилъ на "эстраду", которую изображалъ запыленный канъ.
Онъ превращался въ превосходнаго имитатора, изображалъ всевозможныхъ балеринъ, шансонеточныхъ пѣвцовъ, удачно копируя ихъ отличительныя черты и манеры держаться на сценѣ; превращался въ престидижитатора, показывалъ остроумные фокусы, пѣлъ романсы слабымъ, но музыкальнымъ голосомъ на довольно чистомъ французскомъ языкѣ; пародировалъ акробатовъ, атлетовъ, разсказывалъ всевозможные анекдоты. Лучшимъ "номеромъ" считались его импровизированныя "аристократическія сцены" -- мѣткіе, ядовитые шаржи изъ великосвѣтскаго быта, очевидно, хорошо извѣстнаго Комарову.
И все это выходило у него всегда удачно, интересно, безъ обычной въ такихъ случаяхъ пошлости, обнаруживая большую наблюдательность, а нерѣдко и искорку таланта.