Гусь был убит на лету, но упал в 15 шагах по другую сторону откоса бруствера и идти за ним было опасно, так как неблагоразумного, рискнувшего на это, ожидала верная смерть.
Рота поручика, счастливого стрелка, находилась отдельно в конце третьей параллели, заворачивавшей вовнутрь, а потому подверженной только огню ложементов, защитники которых так сильно аплодировали по адресу офицера.
Поручик Кюлле испросил у своего капитана позволение пойти поднять свою дичь: «Вас убьют» «О! нет капитан, вы хорошо видели, что русские пули не попали в гусей: впрочем найдется средство воспользоваться взаимным соглашением». — «Ничего не знаю, делайте как хотите». Кюлле взял свой белый платок, привязал его к концу шомпола и подняв как знамя над бруствером закричал русским: «Bono Moscoves, Bono Moscoves!».
Спустя несколько времени, белый платок начальника неприятеля в свою очередь взвился над ложементами, и мы услышали явственно следующие слова: «Боно француз, перемирие заключено».
Поручик Кюлле велел поставить все ружья к брустверу, приказав не делать ни одного выстрела, чтобы ни случилось, и доверяя словам своего противника, высунулся в полкорпуса над парапетом.
Затем русский офицер взошел на скат ровика и, вытянувшись во весь рост, геройски представил собою цель для выстрелов как бы в обеспечение принятых обязательств.
Тогда поручик приблизившись к своей птице, поднял ее, поклонился русскому офицеру и закричал: «благодарю», а затем возвратился с дичью в руках в траншею. В свою очередь ушел назад и русский офицер, одновременно с нами снявши парламентерский флаг. Вслед за этим раздались несколько ружейных выстрелов, как бы указывавшие, что вражда так рыцарски прекращенная, должна вновь войти в силу!
Этот небольшой случай, значение которого представитель власти, пожалуй, легко бы мог преувеличить перед военным советом, как уверяют, не единственный в подобном роде в продолжение этой войны. Называют капитана из наблюдательного корпуса, хорошо известного за свое прямодушие и храбрость, который находил через каждые 3–4 дня, в извилине одной скалы небольшой белый хлеб, которого у нас не было и заменял его несколькими кусками сахара, которого лишены были русские.
Говорят, что 5 ноября этот капитан нал раненый около русского офицера тоже раненого, и что они взаимно дали слово сообщать друг другу сведения, обменявшись своими карточками в том месте, где оба лежали раненые. Этих рассказов нельзя проверить; но они ходят по лагерям, и никто им не удивляется.