— Я был неправ, погорячился. Мы все изнервничались, это вполне естественно. Ко всему Марселина…
А дружба — это дружба. Обними меня, покажи, что ты не сердишься…
Лео улыбнулся. Но показалось это Лансье или Лео вправду не мог забыть обиду, только они чувствовали себя стесненными, подбирали слова, подолгу молчали.
Два дня спустя Лео сказал:
— Еду в Париж, наверно Леонтина там.
Лансье подумал: рискованно, ведь немцы сразу увидят, что Лео еврей. Но как ему сказать? Он может снова разобидеться…
— Ты не считаешь, что это преждевременно?
— Сотни тысяч возвращаются. Конечно, я ни за что не поехал бы. Но Леонтина…
— Нужно все взвесить. Ты сам знаешь, какие у немцев предрассудки…
— Может быть, не только у немцев, — жестко ответил Лео. — Но в Париже Леонтина, сын. Это все, что у меня осталось…