— Теперь все нервные… Может быть, у вас с хлебом плохо? Я вам дам, припасла…
— Ноги моей здесь не будет! — крикнула Хана.
Она уложила внучку, села возле ее кроватки, глядела на детское лицо, светлое, спокойное, и тихо плакала. Вот мы одни… Две сиротки — одна и одеться сама не может, другая глядит в могилу. Кто бы мог подумать, что Стешенко погромщик? Когда-то такие приходили, били стекла, ломали мебель, пускали пух из подушек. Но ведь те были несознательные, а он — учитель, воспитывает детей… Может быть, Ося тоже фантазировал, как Наум?..
Под утро она сидя задремала и вскоре проснулась от веселого щебета Али. Сразу вспомнила: немцы, Стешенко… На улицах было тихо — наши не возвращались.
Постучали. Хана вздрогнула: уж не те ли, с ружьями?.. Пришла Вера Платоновна.
— Еле добралась — четыре раза останавливали. Вот горе!..
И Хане сразу полегчало: не одни мы на свете.
Она рассказала Вере Платоновне, как немец хотел в нее выстрелить:
— Вы только подумайте — я с Аленькой шла… Какие же это солдаты, это бандиты!..
— Звери! Я сейчас шла к вам, даже рассказать страшно… Это возле театра… Три немца и наш один, уголовник… Старика схватили, бороду оторвали. Я не выдержала: «Что вы делаете?..» А уголовник отвечает: «Это еврей»… Совести у них нет. Недолго они продержатся. Наши когда уходили, мне один командир сказал: «Скоро назад ждите…» Разве могут звери над людьми стоять?