Их награждают крестами, показывают важным персонам, заставляют в сотый раз пересказывать, как они бежали. Они не гордятся, не поддаются тщеславию и только об одном просят — «скорей бы в Россию»: будто там ждет их светлая, радостная жизнь. Их не выпускают без присмотра. Посольство боится революционной пропаганды. Им сказали, что в Париже много русских, но это все — воры и убийцы.
— Вы, господин, из беглых воров будете? — опрашивает меня высокий скуластый пермяк. И, видя мое смущение, успокаивает:
— Что же, и среди таких хорошие люди бывают. Мимо нас много проходят, которые из Сибири… А вы, господин, не знаете, когда нас в Россию повезут?
Потом рассказывает:
— Поручик наш — сердитый, очень драться любил. «Понял?» — спрашивает. «Так точно, ваше благородие!» Так что в зубы. «Получил?» — «Так точно, ваше благородие!» А в плену, в штате[1] ихнем, офицер немецкий — сердитый. «Русс?» — «Так точно, ваше благородие!» В зубы. «Получил?» И еще, еще. Вот, господин, посмотрите — три зуба на войне потерял.
И богатырь с кроткими детскими глазами показывает мне беззубую челюсть.
— Хоть бы скорее везли нас!
II
Васильке Кудрявцеву четырнадцать лет. Он был год на войне, ранен, у него Георгий. При отступлении из Галицин попал в плен. Немцы прежде всего посекли малость, потом отправили вместе с другими к Лильлю на работы. Ваське не понравилось. Решил бежать. Подбивал других — боятся. Переполз через немецкие траншеи.
— Уж подходил, да на грех угодил в канаву с водой. Шум поднялся какой! Стреляют и те и эти. Думаю — пропал. Бежать пустился и пою — вот как французы в лагере пели: «Алон абан дан ла Париж». Добежал.