На Шайтане Господа побрею наголо.
Запахом наполню тысячетонный морг».
Барышня — мамина дочка — делегатка из Калуги в Музо за нотами для хорового пения — слушает, не дышит:
— Вот новое. Дерзкое. Мучительное. А то все Пушкин или Виктор Гофман!
Колени сжала. Закусила губы. Прониклась.
Виль объясняет. Впрочем, Поль-Луи уже с утра в Москве — он только деловито:
— Скажите, а сюда нужно прикрепиться? Ведь это веселятся? По вольным ценам? Поэт начнет сейчас из маузера стрелять? А тот в углу — европеец — шьет рубахи на субботниках?
Очень хочется спросить:
— Простите, но я Поль-Луи, или нет?
Стыдится. Поэты ссорятся: