Солдат не инженер, не техник. Солдат — это и техник, и художник; он прежде всего человек. Он знает, это значит душа. В наш век бетона трудно снарядами подавить огневые точки. Сердце воина может быть и неприступным дотом в открытом поле, и жалкой хибаркой в доте. Мы видим, что стало с психикой фрицев. А Красная Армия уверовала в близкую победу. Наступление стало необходимым, как воздух, как вода.
Возле Юдина наши части прорвали оборону врага. Пехотинцы шли вперед. Немецкие минометчики слева и справа открыли огонь. Но наступавшие шли вперед, как будто немцы стреляли не по ним. И это так подействовало на немецких минометчиков, что они подняли руки.
Я разговаривал с молодым командиром батальона, двадцатилетним капитаном Тищенко. Он рассказал мне о силе уверенности. В Касторном Тищенко оказался один среди семидесяти фрицев. Тищенко не растерялся, он подошел к фрицу и сказал: «Молодец, что сдаешься…» И семьдесят фрицев, ошеломленные, подняли руки.
Генерал-лейтенант Пухов мне сказал: «Самое трудное — создать армию». Может быть, для немцев наше наступление показалось чудом. Оно не было чудом для нашего Верховного Главнокомандующего, для наших генералов и офицеров, которые в самые горькие дни минувшего лета создавали армию, способную наступать и побеждать. Повсюду слышишь одно крылатое слово: «Научились». Русский народ никогда не считал зазорным фартук подмастерья, школьную парту, учение. Нам не дали фору: мы обгоняем в пути. Вероятно, немецкий генерал Шнайдер, которому Гитлер приказал держать Курск, изумился бы, увидав тридцатишестилетнего генерала Черняховского. Танкист Черняховский продвигался в познании, как танк — пренебрегая препятствиями.
Прочтите короткие описания боев за тот или другой город. Можно усомниться в географии: наши части берут города с запада, или с юга, или с севера, но не с востока. Они идут по тылам противника. Немцы напрасно лопочут о «линии оборонительного фронта», — их фронт прорван нашими частями. Доезжаешь до последнего пункта, указанного в сводке Совинформбюро, и узнаешь, что лыжники или пехота уже прорвалась на пятьдесят километров вперед.
Мы всегда брали смелостью. Мы берем теперь и смекалкой. Капитан Тищенко с горсткой бойцов, зная, что немцы подслушивают его приказы, кричал: «Полк соседа налево! Два батальона на правый фланг!» И немцы побежали. Немцы укрепили Фатеж. Тогда лейтенант Барзенов переоделся в вольную одежду и с документом старосты пробрался в город. Он изучил систему немецкой обороны, связался с партизанами. Фатеж был взят без лишних жертв. На другом участке фронта немцы в течение года строили оборону. Они занимали левый высокий берег реки: отвесная обледеневшая стена. Наши бойцы смастерили тридцать лестниц и взобрались на левый берег. Наступление живет не только на картах, не только на территории, — оно живет и в сердце каждого бойца.
У Волова наш танк окружили немцы. Они вывели из строя троих танкистов, четвертый, старший сержант Котлярев, отбил немцев ручными гранатами. Он уложил сотню фрицев. Раненый, он не пошел в госпиталь, ворчал: «Сейчас не до того», — он ведь наступал. В тот же день он был вторично ранен. Может быть, накануне Котлярев, проходя через село Мишино, видел русскую женщину — Глазкову, ребенка которой немцы бросили в колодец? Есть огонь, который не залить водой: он ищет другой влаги — крови.
Четыреста немцев пытались совладать с пулеметчиком Хаджи Бабаевым. Он не дрогнул: бил немцев. Но вот вышли патроны. Бабаев с винтовкой стал пробивать себе путь; он бил немцев штыком и прикладом. Немецкая пуля его тяжело ранила. Бабаев все же дополз до дома и оттуда продолжал стрелять. Немцы не сумели его взять. Они подожгли дом. Умирая, Хаджи Бабаев видел много немецких трупов.
В темной избе я встретил раненого бойца Неймарка У него была седая щетина и добрые глаза немолодого человека. До войны он был бухгалтером в Чернигове. Теперь он занят одним: убивает немцев. Наверно, два года тому назад он не решился бы убить и цыпленка. Он мне оказал: «Прежде, когда приключалась беда, у нас острили: „еврейское счастье“. А вот у меня действительно еврейское счастье — осколок мины оторвал три пальца на правой руке, но два остались, и остались те, что нужны, — могу продолжать». Раненный, он думал об одном: о наступлении.
Старшина Корявцев прошел в тыл к немцам. Он попал в ледяную воду, мокрый дрался с немцами. Командир приказал: «Иди к нашим — простынешь». Корявцев ответил: «мне и не холодно — меня ярость обогревает» Вот что значит наше наступление — гнев народа. Двадцать месяцев нестерпимой тоски, великая ярость России.