Страшно, развернув газету, прочитать о судьбе близких людей. Сколько воинов Красной Армии, отрезанных от своих семей, смотрят на лист газеты как на письмо! Старший лейтенант Григорий Андреевич Дайнека мне пишет:
«Я прочитал корреспонденцию „На белорусской земле“. У меня сердце кровью обливается. Немцы пришли в Рудобелку. Они согнали в клуб 210 жителей, и они всех сожгли. Они замучили Надю Михайловскую, отрезали груди, выкололи глаза. Они бросили в огонь жену Самутина. Это все мои друзья. А в моей родной Карпиловке они сожгли в сарае 700 женщин и детей. Нет больше любимца народа доктора Чернецкого. Немцы его сожгли. Нет больше красавицы Елены Гапанович. Немцы ее сожгли. Мне страшно об этом писать. Там сожгли и мою любимую. Я хочу сказать, что жив наш белорусский народ. Вот мое слово — отомстим! Скажите бойцу: если не перебьем немцев, они сожгут и его любимую. Скажите ему: если трудно станет в наступлении, пусть вспомнит Елену Гапанович — и сразу станет легче. Общее наше горе и общая судьба. У меня теперь большое горе, но я не теряю бодрости. Знаю — мы идем на запад. Мы скоро придем…».
Далеко от лесов Белоруссии до Азовского моря. Но вот еще одно письмо — оно рождено дневником немца Фридриха Шмидта, который в Буденновке пытал и убивал девушек. Фридрих Шмидт 26 февраля пометил, что он бил нагайкой девушек, и добавил: «Особый интерес привлекла красотка Тамара». Мне пишет летчик Иван Ефимович Голуб: «Моя Буденновка… Там я родился, там вырос. Мне трудно писать — я очень волнуюсь. Тамара — это моя девушка, с ней я мечтал построить мою жизнь».
Фридрих Шмидт был трусом. 13 марта он записал: «Никогда мы еще не переживали в Буденновке такого страшного дня. Русский бомбардировщик сбросил осветительные ракеты, а затем 12 бомб…» Летчик Голуб пишет: «Это были мои бомбы. Я своими руками ввинчивал взрыватели. Они не отказали. Много сотен бомб сбросил уже мой самолет. А теперь… Бомбить, бомбить и бомбить!»
Издалека можно говорить об ответственности, о грядущей судебной процедуре, о международном праве. Нам трудно ждать. Нам нельзя ждать. Совесть не мирится с ожиданием. Сердце не терпит промедления. Воин Красной Армии, ты — истец. Ты — судья. Тебя облек доверием народ. На тебя с надеждой смотрит оскорбленная Россия. Иди и суди! Иди и карай!
20 декабря 1942 г.
Верность
Темна и страшна измена. Она опустошает сердце человека, она его заставляет умереть задолго до смерти. Изменник много говорит — ему страшно замолчать. Вдруг его голос срывается, наступает молчание. Оно, как могила. Глаза изменника проворны, но это — бег на месте. Трудно заглянуть в такие глаза, а если удастся, видишь пустоту, небытие. Есть у измены запах, привкус: духота, горечь, безвыходная тоска.
Заместитель бургомистра Курска Алексей Кепов был когда-о жизнерадостным. Он изменил родине. Немцы его награждали, баловали. Они ему «подарили» чужой дом, и немецкий майор здоровался с предателем за руку. Но Кепов не радовался. С каждым днем он становился все мрачнее. Он сидел у себя и ровным почерком выписывал имена «неблагонадежных»: он выдавал немцам русских. Потом он с изумлением глядел на свою руку. Он стал избегать зеркала. Даже мед, реквизированный у крестьян, казался ему горьким. Над Курском пролетел наш самолет. Немецкий офицер спросил Белова: «Это что за птичка?» Кепов ответил: «Русский». Потом показался «Мессершмитт», и Кепов добавил: «А это наш». Тогда немец загоготал: «Врете! Это не ваш и тот не ваш». Кепов вобрал голову в плечи: еще раз он почувствовал цену измены.
В одном из сел Курской области староста прославился лютыми расправами. Он порол женщин на помосте, бил стариков. Из немецкой винтовки он стрелял в голубей. Он говорил: «Сердце у меня чешется: Вот взял бы и перестрелял всех…» Его сердце грызла измена. Он хотел уйти от себя и не мог. Когда немцы отступали, за последним грузовиком бежал человек с всклокоченной бородой и с мутными глазами. Это был староста.