После смотра мы пошли ночевать в Швейнгейм. Это был богатый поселок. Здесь все жители смотрели на нас свысока.
Мы разместились по двое и по трое в каждом доме, и нам каждый день давали мясное - говядину, телятину или свинину. Хлеб был великолепным, вино - тоже.
Кое-кто из нас, желая прослыть важными господами, все-таки побранивал эту пищу. Но я был очень доволен всем и не отказался бы харчеваться так всю кампанию. Мы с двумя другими солдатами жили у начальника почтовой станции. Почти все лошади его были взяты в армию. Это, разумеется, не очень-то его радовало, но он ничего не говорил и целый день молча покуривал трубочку. Жена его была высокой и здоровой женщиной, a две дочки - очень хорошенькие.
На четвертый день нашего постоя, вечером, когда мы заканчивали ужинать, в дом пришел очень представительный старик с седыми волосами, в черном костюме. Он поздоровался с нами, a хозяину сказал по-немецки:
- Это новые рекруты?
- Да, господин Штенгер, мы, видно, никогда от них не избавимся. Если бы я мог их отравить, то с удовольствием это бы сделал.
Я спокойно обернулся и сказал:
- Я понимаю по-немецки... не говорите при мне таких вещей.
У хозяина задрожали руки, и он едва не выронил трубку.
- Вы очень несдержанны на язык, господин Калькрейт, - сказал старик. - Если бы вас слышали другие, то вам бы не поздоровилось.