Так говорил мне пастор, но я, признаться, не очень-то хорошо понимал эти рассуждения. Я думал про себя: "Слава есть слава, a ружья есть ружья. Если против нас выступят одни студенты и профессора, наше дело еще не так плохо. A дисциплина не позволит саксонцам и баварцам встать на сторону врага. Ведь солдат повинуется капралу, капрал - сержанту, и так далее до маршала, который исполняет волю короля. Видно, что пастор никогда не служил в солдатах, иначе он бы знал, что идеи - ничего не стоят и что приказ начальства - это все".
27 марта нам пришел приказ выступать. Первую ночь мы переночевали в Лаутербахе, вторую - Нейкирхене, a там пошли бесконечные марши и марши. Хорошенькую дорогу пришлось нам измерить шагами!
Не мы одни маршировали. Повсюду на дороге мы встречали полки пехоты и кавалерии, пушки, обозы с порохом и снарядами. Все двигались к Эрфурту. Так, после ливня, все ручейки сливаются в одну реку, в одно место.
Офицеры говорили нам:
- Уже близко... скоро мы погреемся!
И солдаты теперь говорили только о скорой битве.
Восьмого апреля наш батальон вошел в Эрфурт. Это был очень богатый и сильно укрепленный город. Я помню, как после переклички перед казармой сержанту передали пачку писем. Там было письмо и для меня. Я сразу узнал почерк Катрин и мои ноги задрожали.
Я спрятал письмо в карман. Все мои земляки окружили меня, желая услышать, о чем пишут. Но я прочел письмо уже в казарме, сидя на своей постели. Земляки теснились кругом и висели у меня на спине.
Катрин писала, что она молится за меня, и при этом известии слезы побежали у меня из глаз. Мои товарищи сказали: "Наверное, и за нас тоже молятся". Они стали вспоминать мать, сестру, возлюбленную.
В конце письма дядюшка Гульден сообщал новости о нашем городе и писал, что родные жалуются, что не получают писем от своих сыновей из армии.