Когда мы пришли к лагерю, батальон был уже под ружьем. На всех лицах отражались ярость и негодование. Барабаны гремели. Мы стали в ряды. Командир, бледный, как смерть, замер в седле, глядя на свой батальон. Я припоминаю, как он выхватил шпагу, чтобы заставить барабаны замолчать, и хотел что-то сказать. Но слова не вязались друг с другом, и он, как безумный, начал кричать:
- Ах, канальи!.. Вот ведь негодяи! Да здравствует император! Не давать пощады!
Он выпаливал эти слова, сам не понимая, что говорит, однако весь батальон нашел его речь превосходной. Все солдаты закричали хором:
- Вперед! Вперед! На врага! Не давать пощады!
Мы скорым маршем прошли через деревню. Сперва все шли молча, но через час солдаты начали разговаривать, кричать и все громче браниться. Все проклинали маршалов и офицеров Людовика XVIII, кричали об измене.
Тогда командир остановил батальон и, выехав вперед, сказал, что "изменники спохватились слишком поздно, и их предательство нам теперь не может повредить, так как мы сегодня же врасплох нападем на врага и опрокинем его".
Эти слова успокоили солдат. Они совсем развеселились, когда слева послышался далекий пушечный выстрел.
Раздались крики:
- Вперед! Да здравствует император!
По всей долине, заполненной войсками, пролетел этот крик от полка к полку. Мы получили приказ повернуть направо. Я помню, что в деревнях, через которые мы проходили, население радостно приветствовало нас и кричало: