Я пошелъ наверхъ, поблѣднѣвъ, какъ смерть, и засталъ ее на верху въ комнатѣ передъ открытымъ шкапомъ; она укладывала чемоданъ, и, улыбаясь, сказала мнѣ:
-- Ну видишь какъ я торопилась; книги тамъ на днѣ, бѣлье сверху, а совсѣмъ на верху мои два платья. Болѣе класть мнѣ нечего... Я готова!...
И такъ какъ я совершенно смущенный ничего не отвѣчалъ, то она сказала:
-- Теперь слушай, мнѣ надо показать тебѣ домъ, потому что ты будешь его стеречь, Идемъ!
Она взяла меня за руку, и мы вошли въ маленькую комнату въ глубинѣ, надъ кухней; это была ихъ кладовая, но ничего въ ней уже не было.
-- Вотъ, сказала она мнѣ,-- сюда ты положишь яблоки и груши съ нашего огорода. У насъ ихъ немного; поэтому-то и надо ихъ беречъ. Понимаешь?
-- Да, Маргарита, отвѣчалъ я, съ нѣжностью смотря на нее.
Потомъ мы сошли съ лѣстницы.
Она мнѣ показала нижнюю комнату, гдѣ спалъ ея отецъ, маленькій погребъ, и кухню съ выходомъ прямо въ огородъ. Тутъ она поручила мнѣ свои розаны, говоря, что это самая важная вещь, и что она очень будетъ на меня сердиться, еслік я не стану за ними хорошенько ухаживать. Я думалъ: "За ними будетъ хорошій уходъ, но къ чему онъ, когда ты уѣзжаешь?" И несмотря на это; въ сердце мое тихо прокрадывалась надежда; въ глазахъ у меня было смутно и, разговаривая съ нею глазъ на глазъ, я восклицалъ въ душѣ:
-- Господи! Господи, можетъ ли быть, что все уже кончено.