Полковник был в чрезвычайном волнении. Его черные глаза сверкали, как молния, сквозь две крупные слезы, которые он силился удержать; рука его сжимала рукоять шпаги.
Судья казался уничтоженным: его апатичное существо страдало при мысли о том, что ему придется встать, всю ночь отдавать приказания, отправиться лично на место происшествия, - одним словом, в сотый раз приниматься за поиски, всегда остававшиеся бесплодными.
Ему хотелось бы отложить дело до следующего дня.
- Сударь, - продолжал полковник, - знайте, что я отмщу за себя. Вы головой своей отвечаете за моего сына. Вы обязаны следить за публичным спокойствием.... Вы не исполняете ваших обязанностей... Это недостойно! Мне нужен враг, вы слышите? О! пусть я знаю, по крайней мере, кто меня убивает! - Произнося эти несвязные слова, он прохаживался взад и вперед, стиснув зубы, с мрачным взглядом.
Пот градом лил с алого лба мейстера Шварца, который тихо пролепетал, смотря в свою тарелку:
- Я в отчаянии, сударь, в истинном отчаянии... Но это десятый!.. Воры - более ловки, чем мои чиновники; что же я могу поделать?..
При этом неосторожном ответе граф подскочил от бешенства и, схватив толстого человека за плечи, поднял его над креслом:
- Что же я могу поделать! Ах! вот как вы отвечаете отцу, требующему от вас ребёнка!
- Пустите меня, сударь, пустите меня, - заныл судья, задыхаясь от страха. - Ради всего святого, успокойтесь... женщина... безумная... Христина Эвиг только что была здесь... она мне сказала... да, я помню... Ганс! Ганс!
Слуга все слышал у двери, он появился мгновенно: