Самое глубокое молчание царило в лачуге. Можно было подумать, что в ней все спало, все умерло.
На церкви Святого Игнатия пробило два часа.
Тогда послышался тихий шепот в первом этаже, затем появился неясный свет на полуразрушенной стене в глубине; над полковником заскрипели доски, и яркий луч, все приближаясь, осветил сначала лестницу в виде трапа, старое железо, сваленное в углу, кучу полен, запачканное окно, открытое на двор, бутылки справа и слева, корзину с отрепьем... мало ли что еще? - мрачное, все в щелях, отвратительное жилище!
Наконец, медная лампа с дымящим фитилем, которую держала маленькая рука, сухая, как когти у хищной птицы, медленно склонилась над перилами лестницы, а над светом появилась беспокойная женская голова, с волосами цвета мочалки, с ввалившимися скулами, с поднятыми ушами, отстававшими от головы и почти прямыми, с светло-серыми глазами, блестевшими в глубоких глазных впадинах; короче, злополучное существо, одетое в грязную юбку, с ногами, воткнутыми в старые туфли, с тощими руками, обнаженными до локтей, державшее в одной руке лампу, а в другой кровельщицкий топорик с острым концом.
Едва погрузила эта отвратительная тварь свой взгляд в темноту, как тотчас же бросилась вверх по лестнице с неожиданным проворством.
Но было слишком поздно: полковник вскочил со шпагой в руке, и уже держал мегеру за край юбки.
- Где мой ребёнок, негодяйка? - прокричал он, - где мой ребёнок?
На его львиное рычание гиена повернулась, ударяя наугад топориком.
Наступила ужасная борьба. Женщина, поваленная на лестнице, пыталась кусаться. Лампа, упавшая с самого начала на пол, продолжала гореть, и ее мигавший на сырой плите фитиль отбрасывал подвижные тени на сероватый фон стены.
- Где мой ребенок? - повторял полковник. - Отдай мне моего ребенка, или я убью тебя!