В этот же день Володя был арестован.
Все ночи мы с мамой не спали, плакали. В городе говорили, что в воскресенье арестованных будут вешать. Я ходила по улицам, как помешанная. Каждый столб, каждое дерево казались мне виселицей. Я все думала: «Кто же выдал? Кто оказался продажной душой?»
Мучительно тянулись дни. Когда мы приносили из тюрьмы посуду, то несколько раз осматривали ее в надежде найти хотя бы слово от нашего дорогого. Одну записку передал он в остатке каши, другую — в рукаве майки. И все успокаивал нас, просил, чтобы мы не волновались. А его, дорогого братика, избивали до полусмерти, отливали водой и опять избивали.
Дедушка как-то пошел к следователю узнать о состоянии дела. Следователь ответил:
— Твой внук — партизан. На допросах ведет себя вызывающе. Говорит, что сознательно шел в партизаны, что презирает нас, немцев. Одним словом, твоему внуку готовится петля…
Помню день 16 января. Утром, как всегда, я пошла с передачей. Полиция вывесила список 23 арестованных, отправленных якобы в Ворошиловград.
Люди рассказали, что накануне, когда арестованных вывозили со двора тюрьмы, они пели «Замучен тяжелой неволей», а когда подвезли их к шурфу — они запели «Интернационал». Как бандиты ни били их прикладами по лицу, а каждый молодогвардеец сумел все-таки сказать свое последнее слово, сказать, что он гибнет за родину, что победа будет за Красной Армией, что русская земля очистится от немецкой сволочи.
Не стало ваших дорогих…
14 февраля 1943 года вступили в город наши танкисты. Население высыпало на улицы. Услышали мы родную речь, увидели родные звездочки. Такой радости никогда еще не было.
15 февраля мы с Ниной Земнуховой и Линой Левашовой пошли в здание, где помещалась полиция. Осмотрели камеры. В одной из них я нашла баночку из под молока, которую мы передавали Володе. На стене роспись: «Осьмухин В. А. Взят 5.1.43». Долго не могла я оторваться от этой надписи. Сердце сжалось от боли.