-- Неверский положительный человек и серьезный, ученый: он влюблен в свои книги. Мне кажется, он никогда не влюбится. А если и будет у него когда любовь, то только в голове, в воображении, а не в сердце.
-- Да где же вы найдете истинную любовь, истинное чувство? Это реже воображения. Редко кто понимает так любовь, и не всякий на нее способен, -- сказал князь, задумчиво посматривая на молодую девушку.
Оленька подумала в эту минуту, что в ее груди есть сердце, способное на такую любовь, но ничего, конечно, не сказала. Князь пригласил ее на мазурку, ему хотелось разговориться с ней, но ему помешали в эту минуту; два известные полькера подошли приглашать ее: пока она разговаривала с князем, вальс кончился, и оркестр заиграл новую, модную польку.
Оленька пошла танцевать, князь остался один на своем месте и глядел ей вслед. В зале много было хорошеньких, но Оленька показалась ему лучше всех; ее простое белое платье, с букетами цветов на груди и плечах, с такими же цветами в ее черных волосах, этот простой наряд казался ему лучше всех бальных костюмов в зале. В Оленьке и ее наряде была простота, которой не было в других; молодой человек видел и понимал это.
В мазурке они разговорились. Они толковали о жизни и свете, и о том, что каждый из них заметил сам собой. Князю нравились слова молодой девушки и ее суждения; ее мысли были уже не детские; она думала и говорила серьезно и понимала жизнь просто и спокойно, со всем дурным и хорошим в ней; видно было, что характер ее успел образоваться.
-- Вам нравится нынешний бал, не правда ли, он удается? -- спросил ее князь, когда усталая от вальса и мазурки она стала отказываться, когда ее выбирали. -- Мне, по крайней мере, нынче весело, -- сказал он, глядя на нее.
И в самом деле бал был хорош. Было шумно, светло, весело и нарядно в большой зале, далеко расходился по улице свет из ярко сиявших окон дома, далеко разносилась в ночном, чистом воздухе громкая музыка оркестра.
-- Скажите, вам всегда весело на бале? -- продолжал спрашивать князь.
-- Нет не всегда, даже довольно редко, -- отвечала Оленька.
-- Отчего же?