История моя кончена. Хотя летопись в этом месте наполняет несколько страниц о причинах, которые решили царя Кучума выбрать дедушку первым муфтием, но как они состоят из одних догадок и предположений, то я, из уважения к исторической критике, оставлю их без внимания. Разве приведу только последние слова летописца, которые гласят так: " Воля хана -- воля повелителя. Ум его -- солнце, которого луч проникает в самые тайные убежища, и там, где простой глаз видит зерно ничтожества, око властителя созерцает росток величия".
* * *
-- Ну, господин Таз-баши, -- сказал Безруковский, когда тот кончил свой рассказ, -- твоя история заставит многих, говоря по-вашему, положить в рот палец удивления. Слыхали и мы на своем веку о подобных производствах, но вряд ли кому придет в голову выбрать их сюжетом для своих повестей.
-- Отдавая всю справедливость замечанию вашего высокоблагородия, -- отвечал Таз-баши, -- я все-таки позволю себе спросить с должным почтением: по какому пункту вашей эстетики сюжет мой осуждается на отсечение руки? Если по своей необыкновенности, то летопись защитит меня, а если только по особенной организации
вашего русского вкуса, который часто видит черное в белом, то я, право не виноват, что судьба очернила мое лицо татарской физиономией и разлила эту черноту по всей крови моей. Сами согласитесь, что мне легко бы пожаловать моего дедушку в чин муфтия с подобающей важностью, но мог ли я, не кривя душой, говорить против достоверных сказаний летописи. Я друг эстетики, но еще более друг истины.
-- Высказывая свое мнение, полковник, вероятно, имел в виду одну особу, называемую грацией, -- сказал Академик с улыбкой.
-- Так что ж из этого?--отвечал Таз-баши, умышленно давая другой смысл словам Академика. -- Вольно же было сухопарому греку создать такую щепетильную особу! У нас татар -- своя грация. И, право, как взглянешь на нее, толстушку-смугляночку, когда она идет свободной поступью, посмеиваясь весело и побрякивая серебряными своими запястьями, так невольно глаза подернутся нектарной влагой, а на сердце падет манна
амброзии.
-- Самый татарский оборот, от которого, впрочем, не отказался бы любой иезуит, -- сказал Немец с обычной насмешливостью. -- Однако ж из него все-таки видно,
что Таз-баши внутренне согласен с замечанием Академика, только по татарской привычке не хочет сделать это гласно.