А. К. ЯРОСЛАВЦОВУ
17 июля 1857. Тобольск
Мой добрый Андрей Константинович. Если бы желание сердца можно было обратить в телеграфическую проволоку, то ты давным-давно получил бы от меня тысячу приветов, с целым грузом благодарности. Но, к сожалению, не все возможно, чего хочется. Поэтому довольствуйся лоскутком письма, хотя запоздалого, но тем не менее задушевного. Частая хворость, особенно при нынешнем бестолковом лете -- с дождем и холодом, была главною причиною этой запоздалости. Если же прибавить к этому болезнь жены, рождение дочери, то этих причин, полагаю, было бы достаточно для оправдания меня даже перед английским парламентом. Итак -- к делу. А трудную ты задал мне задачу с своим Гамлетом. Да еще вызываешь меня на полемику! Нет, любезный А. К., скажу тебе правду истинную: голова моя, может быть, годная для сказок, нисколько не создана для анализа (что мне заметил и душевно уважаемый П. А. Плетнев). Я готов всем изящным любоваться до головокружения, а давать себе отчет, -- почему это хорошо, почему это шевелит сердце, -- вовсе не мое дело. Прочитав твою брошюру, я прежде всего порадовался за твое сердце, которое и при седых волосах (если, впрочем, таковые есть в наличности) бьется живой струею молодости; порадовался, что ты, при всеобщем -- искреннем ли, или подставном -- стремлении к утилитарности, принимаемой в самой узкой рамке, остался верен прежнему благородному направлению; порадовался, наконец, и тому, что и мое уже остывающее сердце сохранило еще несколько жизни, по крайней мере настолько, чтоб сочувствовать подобному явлению, как твоя брошюра. Может быть, со временем, когда залучу к себе чей-нибудь перевод Гамлета, я прочту его вместе с твоей брошюрой и напишу что-нибудь подельнее теперешнего; но теперь ставлю точку -- и конец. Не мог я не улыбнуться (хотя и не совсем веселою улыбкою), читая твои фантазии о тайных моих литературных подвигах. Да, они действительно тайны, и так тайны, что я сам ровно ничего об них не знаю. Разумеется, здесь говорится о созданиях, выраженных в литерах, что ж касается до созданий фантазии, которые носятся только хоть в светлых, но все-таки туманных призраках и не облеклись, как говаривал А. В. Никитенко, в плоть и кровь, то их у меня такая куча, что для воплощения их недостало бы и десятка человеческих жизней. А что же толку в этом? -- спросишь ты. А толк тот, что мне с ними весело, что они единственные утешители мои в незавидной моей существенности, что они те золотые нити, которые связывают меня с далеким небом... поэзии. -- Обнимаю тебя тысячу раз вместе с светлоголовым Владимиром. Будьте здоровы и на мои лоскутки отплатите целыми листами.
А. К. ЯРОСЛАВЦОВУ
5 февраля 1866. Тобольск
<...> Письмо твое утешило меня за балет "Конек-Горбунок". Значит, он не так плох, как выставил его один светлоголовый господин, немножко и тебе известный. Он так отделал его в последнем письме своем, что я готов был заплакать о судьбе своего пасынка. Вероятно, Владимир в час письма был в скверном расположении духа. <...>
У меня лежат несколько пьес, написанных еще в то время, когда у меня не было еще ни одного седого волоса, а у Владимира на голове не сияло солнце. Если условия дирекции покажутся мне выгодными, то я вытащу моих детищ из-под спуда, поумою, поочищу и представлю на суд... Считаю нужным сказать, что пиесы эти -- дети веселого досуга, а не серьезной мысли, вроде Кузнеца Базима, которого ты можешь прочесть в Сборнике в память Смирдина (не помню тома). -- Другое еще. У Осипа Карловича Гунке -- кажется, ты его знаешь -- есть три или четыре либретто опер, написанных мною по его просьбе. А так как он, вероятно, не расположен писать на них музыку, то не найдется ли какой охотник употребить их в дело. Нынче ведь довольно явилось композиторов; может быть, кому-нибудь и понравится либретто. Ты, верно, рассмеешься, читая эти поручения. Но, во-первых, не любовь к детищам заставляет меня поставить их на ноги, а трудность положения, в котором нахожусь я с семейством; а во-вторых, кто знает, может быть, успех (хотя бы и небольшой) стародавних писаний вызовет меня снова на литературный труд, более достойный. -- Заключу письмо мое повторением желания еще хоть раз увидеться с вами.
В. А. ТРЕБОРНУ
13 июля 1866. Тобольск
<...> Целую тебя в обе щеки за фотографии из "Конька". Троицкий -- это тип Ивана. Удастся ли когда-нибудь увидеть мое детище на сцене? О поездке в Петербург мне нечего и думать; а если бы, по щучьему веленью, это и случилось, вероятно, балет сдан будет уже в архив, где столько его предшественников покоятся сном непробудным. <...>