— Мне, маменька, плисовые, — вдруг сказал Алешка, — а То у кучерова Миколки плисовые, а у меня казинетовые. Меня Миколка дражнит все.
Митревна так на него и зашипела.
— Ничего, ничего, пущай, — покровительственно сказал Онисим Варфоломеич, — нонче на плис мода вышла.
Ты тово… будем списочек составлять, припомни. У купца Мягкова сынишка вот эдакий клоп, но между прочим весь в плисе.
— Тятенька, — доносительным тоном сказал ободренный Алешка, — а кучеров Миколка что говорит, — он говорит: батя-то твой на лошадях не умеет ездить, пужается.
— Шш… — прошипела Митревна, толкая Алешку и со страхом взглядывая на Онисима Варфоломеича.
Но Онисим Варфоломеич только презрительно усмехнулся.
— Ты ему тово… скажи ему: не чета, мол, отцу твоему, гужееду. Мой, мол, папенька как-никак, но во всяком разе имеет наградные часы. А ежели, мол, что, так он еще и в журналах пропечатан. Скажи-ка ему.
— Я скажу, — с достоинством ответил Алешка и, пользуясь благоприятным случаем, попросил у матери пирога.
— И какие уж ребятишки сорванцы в здешней дворне, Уму непостижимо! сунувши Алешке кусок, воскликнула Митревна.