— Батюшка, а как же теперь насчет полов? Бабе никак невозможно мыть полы в конторе. Что не ссилишь, так уж не ссилишь. Ты сказал бы — пущай другим повещают. И опять вот глаз у меня подбит… как теперь? Его бы следовало по крайности выдрать за озорство. Все-таки я — старшой. По крайности недаром срамились, как ему в портки-то насыпят.
— Поучи, поучи! — сердито крикнул Веденей. — Без тебя-то не знают, где право, где лево, — и пошел за ведром, чтоб напоить жеребца. Но теперь прежние, ночные мысли опять стали лезть ему в голову, и все стройное, веселое и важное, что сложилось и представлялось ему на гумне, рассыпалось и сделалось ненужным и неинтересным. Он опять разохался, раскряхтелся, изругал Акулину, отчего не готов кулеш, дал подзатыльника внучке Палашке и, проходя мимо замкнутой Андроновой клети, каждый раз угрюмо сдвигал брови.
Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы встать управителю, Веденей надел сверх полушубка зипун, подпоясался кушаком, нацепил медаль, схватил посошок и мелкою заботливой рысцой потрусил на барский двор.
Мартин Лукьяныч пил чай и все поглядывал в окно, не едет ли Николай от Рукодеева. Вдруг в передней послышалось осторожное покашливанье.
— Кто там?
— Я, отец, староста Веденей. К твоей милости. Дозволь слово молвить…
— А, здравствуй, здравствуй! Входи. Что это тебе понадобилось спозаранку?
— Вот, отец, пришел… пришел… Что ж это будет такое? — Умильное лицо Веденея внезапно перекосилось, и он всхлипнул.
— Что такое случилось?
— Видно, отец, последние времена пришли… Сыновья родителям в бороду вцепляются. Вот пришел, как твоя милость рассудит, Андрошка взбунтовался. Воротился вчерась с базара, загрубил, загрубил… неслыханное дело, отец, — на грудь наступает, требует, чтоб отделить.