— Ишь, по судейскому делу. Спервоначала, сказывает, под присягу погнали, а там усадили честь-честью, — судить заставили.
— Истинно чудеса пошли! — воскликнул Елистрат, встряхивая кудрявою головой и охорашиваясь. — Я, этта, жимши в городе…
— Эка, сообразили, подумаешь, — прервал его Капитон Аверьяныч, законники!.. Какие есть законники, мозги себе повреждают, а тут — на-кось: сиволапу дают на рассуждение.
— Я полагаю, «сиволап» — такой же гражданин, Капитон Аверьяныч, возразил Николай, отрываясь от своих росчерков, — притом уплачивает подати.
— Такой же! — с насмешливым видом воскликнул Капитон Аверьяныч. — И Любезный — лошадь, и вон Старостина Чалка — лошадь. И мы с тобой… как ты сказал: граждане, что ль? А ну-кось, давай сунемся к предводителю? Аль вот господа приедут, к господам сунемся… может, нас поддадут коленкой… Знаешь как? — Капитон Аверьяныч представил, как поддадут.
— Граждан-то! — с улыбкой добавил Мартин Лукьяныч.
Все засмеялись.
— Ну уж, Капитон Аверьяныч, на смех все можно оборотить! — с досадою сказал Николай и опять начал расчеркиваться.
— Ну, и что ж? Как он там? — спросил Мартин Лукьяныч у старосты. Прохарчился, говорит… Нет, говорит, меры, как израсходовался.
— Город-то не тетка, — заметил ключник, — тут-то ему что? Слез с печки, брюхо распоясал, вынет баба шти — хлебай, покуда утроба дозволит. Но в городе первое дело — мошну покажи.