— Урезонил! — проговорил тот, отрываясь от блюдечка. — Случаем, купишь что, — намеднись у отца Александра туши сторговал, — так-то рассерчает, так-то раскряхтится… И сичас, это, на печку! Забормочет, забормочет… А как барыш, ему и лестно, зачнет шутки шутить, — чистый робенок!
Все трое засмеялись.
— Вот помири-ка нас, братец, — сказал предводитель Мартину Лукьянычу. Сдаю ему кузьминскую гать, прошу уступить сто рублей, — не хочет.
— Как же это ты, Максим? Ты должен сделать уважение! — строго выговорил Мартин Лукьяныч.
И, к его удовольствию, Максим, немножко поторговавшись, сказал:
— Ну, Тимофей Иваныч, так уж и быть… Ежели теперича приказывает Мартин Лукьяныч и как он есть наш полномочный управитель, так уж и быть спущаю полусотенный билет. Мы завсегда понимаем.
Кончилось тем, что, возвращаясь от предводителя, Мартин Лукьяныч сказал Шашлову:
— Ты… тово… Максим… привязывай жеребца-то к саням, садись со мною. Ничего, ничего, подвезу, — нынче, брат, все равны.
А приехавши домой и оставшись один с Николаем, выразился так:
— Шашлов этот… очень вежливый мужик, оказывается. И, видно, отлично знает все дела, снимает подряды, обнаруживает капитал… А, глазам бы своим не поверил лет десять — двадцать тому назад!