— Да, да.
— Как же, живет! Суседи. У Арефия Сукновала хватеру сымает… Живет! Паромщик усмехнулся. — Все новую веру обдумывают!.. Как же, ходят к ним иные… стихиры поют… чтение… У меня тоже баба повадилась. Ну, признаться, пощупал ей ребра да вожжами поучил, — ничего, отстала.
— А жена его… Что жена делает?
— Что ж, знамо, что делает… Либо по хозяйству, либо шьет, — девкам кохты шьет: у нас мода на кохты вышла… Либо с мальчонкой тетешкается. Ничего, баба важнец.
— С каким мальчонкой?
— А с ейным, с Ваняткой. Здоровый пузан. Даже диво, что от такого хрыча.
— Да когда же она родила?
Паромщик подумал.
— Как бы тебе не соврать?.. — пробормотал он. — Летом, значит, приехали… филипповками он мне раму связал… да, да, а в мясоед она и роди! Хлесткая баба, это нечего сказать. И об столяре не скажешь худого, копотлив, но работа твердая, на совесть. А насчет веры ежели… Что ж, ничего, безобразнее неприметно, народ справедливый… ничего!
Николай не слушал больше. Бросив канат, он быстро отошел в другую сторону парома и в невероятном состоянии стыда и каких-то волнующих и дразнящих ощущений стал глядеть на ясную гладь реки…