— Если я имел подлость скомпрометировать девушку, да еще дочь человека, ближе и выше которого не знаю?
— А!.. Скомпрометировать!.. Вы иначе рассуждали, когда дело шло о столяровой жене или о крестьянской девушке… Впрочем, мне стыдно и говорить-то об этом… Ваше дело… С какой стати мне вмешиваться? — И Веруся с лихорадочною поспешностью начала подбирать слова, которые могли бы убедить Николая, что ей все равно; изменила тон, усиливалась придать лицу спокойное выражение. — Простите, пожалуйста, — говорила она, — мне просто сделалось обидно, что вы женитесь на богатой… Конечно, это предрассудок: Лизавета Константиновна тоже была богатая… Пожалуйста, извините!.. Я очень нервная стала… и вообще неладно себя чувствую… В сущности, я очень рада вашему счастью.
— Счастье! — горько проговорил Николай, и ему ужасно захотелось плакать, броситься к ногам Веруси, рассказать ей все, все… испытать если не прелесть любви, так прелесть жалости от той, которая любила его. Он теперь знал совсем наверное, что она любила его.
— Послушайте, вы что-нибудь говорили Еферову о Якове Ильиче? — спросила Веруся, помолчав.
— О каком Якове Ильиче?
— Ну, о Переверзеве?
— Ах, да!.. Я показывал часть вашего письма.
— Напрасно. Вы были не вправе делать это.
— Но почему же? Илье Финогенычу да не показать?
— Не понимаю, чем он заслуживает такое доверие.