Нѣмецкіе университеты организованы такимъ образомъ, что студенты могутъ переходить изъ одного въ другой, не теряя при переходѣ пріобрѣтеннаго ими званія т, е. названія студентовъ перваго, втораго курса и т. д. Эти перемѣны университетовъ дозволяютъ студентамъ слѣдить за курсами лучшихъ професоровъ повсѣмъ отраслямъ знанія. Мнѣ кажется, что я многому научился изъ лекціи этихъ превосходныхъ професоровъ; во съ каждымъ днемъ убѣждаюсь, что всѣ ученія и школы въ мірѣ не могутъ замѣнитъ личный самостоятельный трудъ того, кто ищетъ истину. Двѣ доктрины возбуждаютъ преніе между умами; эти двѣ доктрины я встрѣчаю повсюду, въ наукѣ, въ философіи, въ религіи, въ политикѣ, Первая утверждаетъ, что все въ свѣтѣ совершается по заранѣе установленному и разъ навсегда предначертанному плану; что формы оргавической жизни неизмѣнны и передаются отъ одного поколѣнія другому, сохраняя черти своего первообраза.
Вторая доктрина утверждаетъ, что міръ образовался независимо въ силу собственныхъ законовъ, что органическія и не органическія породы, порожденныя естественнымъ процессомъ, измѣняются и совершенствуются подъ вліяніемъ законовъ природы.
Если отъ науки я перейду къ исторіи, я нахожу тотъ же антагонизмъ мнѣній. Для однихъ цивилизація есть дѣло какого то внѣчеловѣческаго фатума; народы не имѣютъ собственной воли въ выборѣ своихъ учрежденій; фатумъ опредѣлилъ извѣстные образы правленія и нація, отрекающіяся отъ нихъ, неизбѣжно впадаютъ въ бездну анархіи.
Для другихъ, напротивъ, бытъ человѣка начался съ дикаго состоянія. Изъ животнаго болѣе совершенной породы обезьянъ онъ постепенно выработывалъ образъ человѣческій, постепенно развиваясь занялъ свое мѣсто въ мірѣ, создалъ свои законы, свой бытъ. Народы, повинуясь закону неизбѣжнаго прогресса, прошли черезъ всѣ степени роста отъ эмбріоническихъ формъ первобытныхъ учрежденій, отъ которыхъ отдаляютъ ихъ цѣлыя тысячелѣтія, до болѣе совершенныхъ формъ настоящаго времени.
Подобно тому какъ міръ образовался развитіемъ собственныхъ силъ, такъ и родъ человѣческій развивается и устраивается своими собственными силами.
Еще большій антагонизмъ мнѣній встрѣтимъ мы, вступивъ въ сферу политики: тутъ каждый судитъ по своему. Изъ этого различія мнѣній я вывожу слѣдующее заключеніе: изучая мысли другихъ, я долженъ руководствоваться единственно доказательствами моего разума и моей совѣсти.
Вотъ правило, которому я рѣшился слѣдовать. Не тому ли самому училъ ты меня. Я далекъ отъ заносчивости и самообольщенія. Необходимость собственнаго рѣшенія, напротивъ, внушаетъ мнѣ большое смиреніе. Каждую минуту я принужденъ сознаваться что я ничего не знаю и что я долженъ вооружиться мужествомъ, разширять мои познанія и постоянно укрѣплять ихъ доказательствами опыта. Что же касается аргументовъ доктринеровъ, хотя мнѣ кажется, что въ нихъ слышится иногда намекъ на безконечное, но прислушавшись къ нимъ я вижу, что ихъ рѣчи похожи на тѣ раковинки, которыми забавляются дѣти, прикладывая ихъ къ уху и воображая, что слышатъ въ нихъ шумъ моря.
Я учусь не для того, чтобы быть ученымъ: все мое самолюбіе ограничивается тѣмъ, чтобы понимать потребности моего времени и помогать торжеству права и справедливости. Я не могу забыть мою страну. Я не могу оставаться равнодушнымъ къ ея борьбѣ. Родившись заграницей, я нахожу вездѣ Францію: она представляется мнѣ въ побѣдахъ, которыя она разсѣяла по всему свѣту и даже въ своихъ бѣдствіяхъ, этой тяжкой карѣ за необузданную гордыню одного человѣка. Я никогда не видалъ Франціи, но считаю ее своей второю матеріи. Невольная дрожь пробѣгаетъ по тѣлу когда я слышу ея имя; когда ее оскорбляютъ, вся кровъ во мнѣ кипитъ и я рвусь отмстить за нее. Меня привлекаетъ не громкая лѣтопись о ея военныхъ подвигахъ, но исторія ея усилій, жертвъ и героическихъ порывовъ къ свободѣ. Я люблю ея мыслителей, которые учатъ шутя; я удивляюсь этимъ писателямъ, которые увлекаютъ васъ до страсти -- просвѣщая міръ.
Всѣмъ сердцемъ я принадлежу ей, и надѣюсь когда нибудь быть на столько счастливымъ, чтобъ съ гордостью сказать ей: я твой достойный сынъ.
X.