— Вроде не то. Леший жалобно воет, а лешачиха не может быть, плачет-то вроде мужик!
А плач все ближе, уже на опушке. Шаги чьи-то слыхать, ветки трещат. Все туда глядят.
— У-у, у-у! — уже совсем близко, и выходит из лесу кто-то большой, черный такой. Плачет, вздыхает, подходит к огню. А сам все ох да ах, у-у да у-у.
Пастухи подивились. Это мужик был, огромный, с большой бородой.
И тут смех их одолел. Плакальщик-то этот знаешь кто был? Это был сам Нечистый.
— Эй, старина, чего воешь, какая беда?
— Мать что ль, по шеям надавала?
— Али бабка мерку сымала, что остались портки в красную полоску?
Тут он не то что заплакал — завыл во всю мочь. Рожу руками закрыл, к огню на корточки сел, согнулся в три погибели. Слезы текут в три ручья, по рукам, по бороде.
Пастухи ну еще пуще смеяться да зубоскалить. Потом он поутих, его и спрашивают, что у него за горе. Черт утирается, носом сопит: