-- Первого мая. Пошли все...
-- Как так все? Как все?
Жандарм исподлобья осматривал Кукушкина и пристукивал по столу пепельницей.
-- И это все? Кукушкин кивнул головой.
-- Хорошо. В следующий раз поговорим более подробно.
Улицы шептали в уши:
"Серый! Серый! Серый!"
Но сердце мягчело и сладко ныло: прошла первая страшная суббота. А дома опять свалилось отчаяние, давило на впавшую грудь, хрипело пересохшим горлом и стыло в усталых замутневших белках красными сеточками бессонниц. В будке смеялись проходившие товарищи. Лицо у Кукушкина было как скошенная пожелтевшая лужайка. На лужайке прятались два жалких, охваченных заморозками, поблекших голубых цветка.
Кончив дежурство, Кукушкин бродил по городу, забирался на безлюдные пустыри, уходил на Чарыму, неся, как ношу на сгорбленных плечах, тоску. А за ним бродил другой, остерегающий человек. Кукушкин не оглядывался, но он чувствовал упорно смотревшие в спину два нанятых глаза. И в этом была радость...
"Не ваш, не ваш", -- будто шептали губы.