Над чистой городской половиной, точно большие каменные горы, выросли из земли небоскребы: собор Софии в золотых касках куполов присел. Так обрастает широкоухие тополя молодой дубняк.
Егор только скользнул по городу, и опять запросились в глаза -- заводский забор, трубы, черные кустики, идущие по поляне...
Напротив по платформе прошли в звонких сапогах жандармы. Под мышками они несли синие папки дел. Егор проводил их. Товарищ, глядевший в другое окно, вдруг засмеялся:
-- Вот все, что осталось от революции. Несет под мышкой Егора Яблокова... и меня... и тысячи других...
Товарищ не стал ждать ответа, плюнул и отошел от окна. Он прошелся по вагону, шаркнул раздраженно сапогом по задравшимся заусенцам стертого пола и отчаянно простонал:
-- Эх! Скорее бы отправили! Стоим, стоим -- и не знаем, чего стоим! И не знаем, зачем стоим. Так повезут, сто лет не доедем до Сибири.
Егор, не оборачиваясь, ответил.
-- Куда нам торопиться? В Сибири, думаешь, о нас скучают?
Егор опять покривил щекой. Товарищ растянулся на нарах, устремился глазами в низкий, недавно покрашенный, пахнувший краской потолок, будто круглый трюм парохода, устало задышал, полежал немного и, шумя, перевернулся к стенке.
-- Черт! Хоть бы повесили, мерзавцы! Такая тощища кромешная!