-- Аннушка, Ваньку... пристрелили!
Аннушка вскрикнула. Лампа закачалась в руке.
-- На всполье... На пожарище... Сказать зашел... Скоро Аннушка выбежала из дверей, завязывая на бегу платок, кинулась по улице. Отовсюду бежали бабы. На пожарище уже толокся народ. Аннушке дали дорогу. Горел на снегу маленький ручной фонарь и багрово светил на лежавшее тело. Лицо Просвирнина было закрыто папахой. У изголовья на широком березовом полене стояком с шашкой между разошедшихся ног сидел городовой. Аннушка всхлипнула. Колени пригнулись. Она сняла папаху с лица -- и зарыдала. Городовой пошевелился, поднял папаху, закрыл снова лицо и недовольно сказал:
-- Не приказано трогать покойника. Как есть, так и должен быть. Плачь, а рукам воли не давай!..
Народ сердито и возмущенно загудел, зазвенели колокола и щиркунцы бабьих голосов.
-- Нам што, -- оправдывался городовой, -- мы по службе поступаем.
Аннушку отвели к сараю и посадили у ворот. Оставили одну. Аннушка прижала голову к коленям, дрожала от тихого плача и тихо укоризненно шептала:
-- Ой, Егора! Ой, Егора!