Сережка ухаживал, угощал дядю табачишком и выдавал ему жалованье. Никита разглядывал деньги, задумывался, и губы сами выговаривали:
-- Прибавки хочу просить, Серега, продешевил я попервоначалу. За фатеру в самый раз, а маята получается на поход, да еще и маята-то какая! А за что? За рыск?
-- Не прибавим, -- как отрубал Сережка.
-- А надо бы. Ну да уж и так ладно. Платили бы без прижимки. Колотушка у меня не купленная, самоделишная!
Пугался Никита, когда шевелилась полиция в городе, шарила в ночь на Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах. Слух шел утром от баб. Плакали бабы на речке, полоща белье. И пожарные рассказывали:
-- Привезли! Двоих привезли. Засудят, не иначе... Стучался Сережка вечерком в сторожку, ломился...
Никита недовольно и не спеша выходил к дверям.
-- Это я, Сережка! -- кричал племянник.
-- Чего надоть?
-- Отопри.