Народ, как раздвигаемые бурей деревья, раздался перед солдатами.
Солдаты встали серой глядящей цепью. Неизвестных посадили на извозчиков. Они разом оборотились на пожар и долго из-под ладошек смотрели на него, на повисшую поперек обгорелого фасада почерневшую вывеску с золотым загаром слов "Венский шик" и на отвалившиеся, как крыша оранжереи, стеклянные полотнища магазинных дверей.
Народ кричал вслед жадно, обидными, неотомщенными голосами. Кто-то швырнул камень. Камень провизжал и ударился о дугу. Извозчики погнали лошадей. Пристав топал ногами, как огромные черные тараканы, в блестящих шпорных сапогах на Эсфирь Марковну, на Берту, на Моею:
-- Жидовские морды! Ехидны! Подкопщики! Недоумевая, спрашивала генеральша Наседкина:
-- Ка-ак? Ка-а-к?
-- Вот-с! В вашем доме-с... Ищем-с! Три года! Пристав наклонился к маленькому, как божья коровка, уху генеральши, а потом гаркнул городовым;
-- Взять их!
Сидор Мушка исподтишка пнул Берту.
-- В-вставай!
Пристав с усмешкой моргнул Сидору Мушке: