-- У тебя и гривенника-то нет: ты проиграешь и не отдашь!
-- Я не отдам? Да я на целый полтинник могу биться. Рядом с нами живет старая барыня, все куриц жрет, а резать боится, я у ней резаком; Она мне вперед под куриц даст не то что гривенник, а рупь. Идет на полтинник? Ну?
-- Ему жалко, -- говорит пренебрежительно Никешка.
-- А какой у лисицы хвост? -- допытывался Горя.
-- Хвост? Длинный и рыжий. А мордочка востренькая. Другие такие собаки у господ бывают. Ты тоже из господов, -- у тебя нет такой собаки?
-- У нас волкодав.
-- Волкодав, а, поди, давит крыс! Хочешь, что ли?
-- Нет, не хочу.
-- То-то! В следующий раз по морде съезжу, если будешь зря задевать. Вру! Я никогда не вру. Тятька еще этой старой барыне -- куриц-то любит -- при мне рассказывал про лисицу. Барыня его сортир починять позвала. Я к отцу и забежал. Тятька говорит: ружья не было, по грибы ходили, -- не ушла бы лисица -- хороший мех. Барыня еще с ручками под платком поежилась так -- сидит у сортира, чтобы отец не стянул, думает, чего из ее добра -- и говорит: "Какой вы, Кенсарин, жестокий". Выкает старая хрычевка, а сама отца вором считает. Так под ее глазами тятька весь день и проработал, не отошла, у сортира и пирожки кушала. Тятька, не будь глуп, ей на ответ: "Грубость наша, барыня, тому дело, -- образования у нас никакого. Не то что зверя, человека для нас убить ничего не стоит". Вот залил, черт! А сам усмехается. Я тут барыне -- осерчал на нее -- такая противная, пухлая, как квашня в ноздрях, к руке прилипает тестом, -- не отскребешь... "Сама, небось, куриц, говорю, заставляешь резать..." Отец на меня глазами как пальнет: "Тебе чего тут? Марш домой на наседала!" А барыня ему: "Ничего ничего, Кенсарин, я не сержусь, я ему растолкую, он еще глупый мальчик". Отец на меня замахнулся тряпкой, я из квартиры. Глупый! Старая сквалыжина! Долго потом не звала куриц резать -- но обошлось, зовет. Прихожу на двор. На крылечке сидит. Ласково так улыбается. А я черт-чертом с топором. "Кенушка, -- пиликает, -- зарежь курочку, отруби ей головку". "Где?" -- говорю. Куриц зовет: тю-тю, тютеньки! Курицы, дуры, около ее хохлами трясут. На коленки ей собираются. Пощупала, которая пожирнее -- на вес подняла, поцеловала ее будто -- и подает мне. Я, конечно, топором раз -- и не копайся. Гляжу, старая червоточина глаза зажмурила и как плачет. Потом мертвую почала гладить, по-бабьи так запричитала: "Прости меня, курочка, прости, голубушка". Во! А ты вру! Сам не видел, так думаешь и другие не видели?
-- Я на картинке видел.