И ногой притопывал. Кенсарин ухмылялся.
-- Почтенный, почтенный, потише, -- останавливал половой, -- запрещено в питейном заведении... И для других беспокойствие. Господин городовой могут войти!
-- Фар-р-аон? -- бормотал Кенсарин, -- селедка? Пой, Кирюшка! В участок, так и в участок! Нам все равно, товарищ мой милой!
-- Нам все равно! -- махал рукой Кирюшка... -- Н-нас не запу-га-е-шь!
-- Безо всякого запугивания, -- сердился половой. -- Факты ежедневно.
-- Наплевать нам на городовых! -- кричал Кенсарин. -- Мы за свои любезные. На трудовые! Качай, Кирюшка!
И качали.
Каждый год вспрыскивали родины то у Кирюшки, то у Кенсарина. А потом, перед запором кабака, Кенсарин плакал и горько шептал Кирюхе на ухо:
-- Ребят, как щенят, у меня... и голодные и необутые, Кирюха, ребята... Что же это за наказание нашему брату?
-- Да, -- плакал Кирюха, -- я, брат, сочувствую тебе... а ты мне... У меня пятеро мал мала меньше. А баба, как косточка. Прачка она. Господскую вонь стирает... А я... какой-то слесаришка, семь гривен в день. Маемся мы с тобой, маемся, голубок!