У клуба -- опять извозчики. Качались медные трубы, I музыкантов в окнах, доносилась музыка на мороз. Подъезжали и подъезжали ряженые. Горя видел папина Султана, малиновые санки, кучера Нефеда. Горя шептал испуганно:
-- Ребята, наши тут! Нефед сюда смотрит. Бежим! Перебегали от света в темноту.
-- Славная у тебя лошадь, -- говорил Кенка, -- вот бы катнуть разик!
-- Папа дал три тысячи.
-- Султаном зовут?
-- Да. Как стрела летит. Мама боится одна ездить.
-- Какие деньги: три тысячи! -- удивлялся Никеш-ка.
-- У твоего отца денег куры не клюют, а у тебя ни шиша, -- смеялся Кенка. -- И отец твой -- дрянь. Вором меня назвал. За уши драл, прощелыга!
Горя ничего не отвечал: ему было стыдно и больно за отца. Он торопился увести Кенку от клуба, от Султана.
Бежали дальше по Царской улице, встречались с партией ряженых мальчиков и девочек, дразнили друг друга и дружно гурьбой мчались на гору. Гора убрана елками. Между елками -- на проволоке подвешены были разноцветные бумажные фонарики, они покачивались, будто кланялись, разноцветно светили на полированный лед. На горе за обзаведение брали плату. Поскакали, поскакали около, заходили с реки: не могли пробраться. На горе больше взрослые -- кавалеры и барышни. Катались по двое.