Он передал Стине свою цитру, вскочил и прошелся колесом.
-- Вот это по-нашему! -- заметил кучер. -- Уже давно пора, Бартель, чтобы ты хоть немного научился говорить, как настоящий христианин.
Он потянулся к своей гармонике и под ее звуки сочинил стишок про парня. Такой уж был у него талант.
Черноглазая Фанни прошла по двору, точно у нее было дело, как бы нечаяно подошла ближе и остановилась у колодца. Тирольский парень ее заметил. Изящная камеристка нравилась ему больше, чем служанки с кузни и работницы из хлевов. Он взял цитру, подошел к колодцу и спел тирольскую песню о гордой девушке, называя ее Фанечкой.
Прислуга хорошо поняла, о чем он поет. Они не понимали всех слов, но смысл улавливали, остальное договаривали смелые глаза парня. Слушатели смеялись, радуясь тому, что он поет так прямо в лицо Фанни, изящной камеристке, которая держалась в стороне от всех и не была ни в кого влюблена. Красивая камеристка это заметила, хотела убежать, но так нельзя было поступить -- все бы ее высмеяли!
Парень из Пустерталя взглянул на нее своими карими глазами и сдавленным сопрано, подражая женскому голосу, запел о девушке, которая не знает, кого из трех мужчин ей выбрать, и наконец решает взять к себе в постель всех троих.
Раздался оглушительный хохот. Это был праздник для прислуги! Так смело, так густо -- и прямо в лицо! Они покатывались от смеха.
-- Это ты ловко, Бартель! -- торжествовал Питтье. -- Будь ты женщиной, я бы тебя поцеловал!
Фанни бросила взгляд на наглого парня, который пригнулся. Повернулась и побежала по двору так скоро, как только могла. Бартель отложил цитру и подбежал к скамейке, где сидели Юпп и Питтье.
-- Знаешь три пустертальские радости? -- спросил он Нелли. -- Свирель, суп с морковью и голым с женщиной лежать...