-- Скажи же, Эндри, избавь и меня, и себя!
Эндри тяжело вздохнула, борясь с собой. Но не могла сказать. Легче откусить себе язык, чем выговорить это позорное слово: Бартель.
И графиня начала ее стегать, удар за ударом, без жалости.
Эндри съежилась, вертелась, сопротивлялась. Плеть шипела по воздуху, жгла и резала ее тело, всюду, куда попадала, от икр и до шеи. Все чаще и чаще, скорее и скорее. Но она уже не кричала -- прикусила себе губы, чтобы не сказать ни слова.
Графиня была вне себя. Это сопротивление безмерно возбуждало ее -- она должна была его сломить! Она уже стегала изо всей силы, не разбирая, без цели, куда попало -- по грудям, даже по лицу.
Эндри стонала и всхлипывала, а затем просто кричала без удержу.
-- Только покричи, -- говорила ей бабушка. -- Созови всю прислугу, чтобы та во дворе слушала твой концерт. Вой, музыкант, я буду отбивать такт.
И, как сумасшедшая, хлестала ее плетью.
Эндри уже не кричала, а только стонала. Она упала на колени, вдоль столбов кровати висели ее руки. В голове пело -- как жаворонок. Высоко в воздух поднялись милые птички, а она -- она бросила на них соколов. Хищники летали, били жаворонков острыми когтями. И относили их назад: мертвые и разорванные птички лежали у нее на руке. Еще совсем теплые.
Графиня остановилась, наклонилась к ней.