Она легко погладила его по руке.
-- Ты -- как бабушка, даже хуже. Вы хотите убедить всех людей, что в вас нет ни ласковости, ни душевности. Представляетесь каменными, чтобы никто не заметил вашей мягкости. Выдаете себя за холодных, как мрамор, полубогов, а на самом деле только и жаждете выплакаться в теплых объятиях матери. Такова бабушка -- таков и ты, Ян!
Он отнял свою руку, посмотрел на нее широко раскрытыми глазами и медленно проговорил:
-- Никто тебе этого, Эндри, не говорил. Значит, эти мысли выросли в твоем собственном мозгу. Быть может, ты и права. Но, если мы и таковы, как ты думаешь, то это потому, что хорошо знаем, что такой матери нет и никогда, никогда нам не поможет ни один другой человек. Ты думаешь, что бабушка и я, мы отрекаемся от своей души? Возможно, но обязаны ли мы после этого нежничать с душой другого? Мы не хотим ее, не хотим ничего об этом слышать.
Эндри согласилась:
-- Нет, вы ее не хотите. Это -- так. Ни души, ни тела, которое ей принадлежит.
-- Что тут общего? -- вспылил он.
Она сказала ему совсем тихо:
-- Неужели ты совсем не замечаешь, как я тоскую по тебе?
Он встал, не ответив. Прошелся несколько раз взад и вперед по террасе и вышел, не обернувшись.