Между тем, что теперь и что было там, в Тэльсбери, -- огромная разница. Ясно и бело было тогда, очень одиноко и тихо. Слышался только ее голос, певший песню. Был только сон из старой саги. Она видела страшного Эдварда, пришедшего в замок с окровавленным мечом, слышала, как спрашивала его мать: "Почему так красен от крови твой меч? Почему таким мрачным приходишь ты сюда?"
Где-то в Шотландии разыгралась эта история, когда-то в легендарные времена.
Теперь было иначе. Теперь пел ритм, наполнявший всю камеру, а она, Эндри, только подбирала к нему слова. Происходило это не в Шотландии много веков тому назад. Не было ни песни, ни саги. Происходило все здесь и в наше время, и история проделывалась с нею.
Точно окровавленная одежда, на ней было красное кимоно. Она сорвала его, бросила на пол. Тогда посреди всего красного засияла ее белая рубашка.
"Белая Иза, -- подумала он, -- бабушкин белоснежный исландский сокол!"
Теперь она поняла песню: Эдвард, окровавленный убийца, -- это ее кузен Ян, и никто другой. Он стоял перед графиней со своим алым мечом. Но не печально отвечал он ей. Высокомерным смехом отдавал его жестокий голос:
"О!.. я убил моего белого сокола, мама, мама! О!.. я убил моего белого сокола, не было другого такого как он!.. о!.."
Жестокой угрозой звучало это троекратное "о!" и остро царапало ее слух и душу. Не было другой такой, как Иза, ездившей верхом на лебеде.
Она была белой Изой. Ее поранила цапля, а ястреб разорвал в кровавые клочья. Она была Изой. А рука, поразившая ее через двадцать лет, была рукой бабушки, нигде и никогда не прощавшей. Потому, что она не устояла в охоте на цапель и потому, что она в день Петра и Павла побежала в лес к сокольничему... Потому...
Потому теперь и гонит ее Ян на бойню... Поэтому приносит он теперь облитый кровью меч и с диким смехом поет бабушке: