Она соскользнула с гамака и стала перед Яном на колени. Она обливала слезами его руки и целовала их. Он не препятствовал ей, лаская ее волосы. Через минуту он поднял ее на руки, положил в гамак и стал укачивать, тихо напевая песенку об умершем актере, о душе которого Святой Петр спросил одну старуху, что с ней сделать. Старуха предложила отдать ее черту.
-- Нет, нет, -- зашептала Роза-Мария. -- Не надо его посылать к черту. Пусть он останется в раю.
-- Ты так думаешь? -- спросил Ян, продолжая напевать:
"Пришли толпой дети и просили оставить известного им актера. И Бог его простил, потому что он доставлял радость детям".
-- Дорогой мой! -- шептала Роза-Мария. -- Любимый мой!
-- Пора, -- сказал Ян. -- Тебе надо идти. Тебя будут ждать в больнице.
Она кивнула и встала. Слегка вздохнув, обняла его, еще раз прижалась к его груди. Затем оторвалась от него и быстро поцеловала. Повернулась и побежала через лужайку.
Он, улыбаясь, глядел, как ее стройная фигура летела по лугу, как она исчезла в густых кустах орешника.
Затем его улыбка исчезла, и взгляд сделался мрачным.
Ян медленно возвращался парком и садом в дом. Зал для приемов пуст. Значит, все еще не кончили? Он поднялся вверх по лестнице, заглянул в дверь: дикая мешанина голосов, точно отвратительный шум за кулисами. Он вошел. Во всех углах -- беседующие группы. Эстрада полна. И все еще на высоко приподнятых носилках лежит тихо, в голубом сне, почти безжизненная и такая же бледная, как отброшенные простыни, Эндри; все еще с черной полумаской на лице.