-- Да, -- прошептала конфузливо сестрица.
Она подняла глаза и взглянула на него с испугом. Ее лицо превратилось в один вопрос.
Он хорошо понял ее.
-- Да, Роза-Мария, мне он тоже некогда их говорил. Когда я сидел на его коленях, как ты теперь, когда я еще был женщиной...
Слезы набежали на его глаза, но он быстро отер их и громко засмеялся, как всегда смеялся кузен.
Он подражал Яну -- разве это не естественно? Кого же другого он должен был взять за образец? Быть может, левантинца? Или врача, ее второго мужа, которого она едва знала? Или одного из тех мужчин, пробегавших по ее жизни, как мутные тени, даже имен которых она не сохранила? Он начал легко насвистывать, но и это был свист кузена, звучавший в его ушах.
Эндрис пошел к Гвинни, зашел в ее гостиную. Ее там не было, и он услышал, что она в спальне.
-- Еще не одета, Гвинни? -- спросил он. -- Мы опоздаем в Оперу. Поторопись!
-- Да, да, -- отозвалась она. -- Закажи для нас чаю!
Он сделал, как она велела. Его взгляд упал на комод. На нем стояли шесть больших портретов, все -- в одинаковых рамках. Фотографии, заказанные в Нью-Йорке. Его портреты, вернее -- ее. Как это путается: он -- она! Он должен думать: "он" для настоящего, но в применении к прошлому -- "она". Неудивительно, что у сестры Розы-Марии, особенно вначале, так часто случались обмолвки, когда она обращалась к нему со словом "фрейлейн". Гвинни была ловчее. Она избегала обращений, ни разу не произнесла даже его имени.