Герцог снова молча уселся. Дролинг поставил свою маленькую ногу на сиденье своего теcного табурета и обхватил колено руками. Он походил теперь на отвратительную старую обезьяну.
-- Поверьте мне, господин Орлеанский, что я обратился к вам вовсе не случайно. Я долго обдумывал это и могу вас уверить, что мне в высшей степени противно думать, что мои картины будут находиться в обладании такой гнусной фамилии, как Валуа-Бурбоны-Орлеаны. Но, видите ли, даже самый ярый любитель не заплатил бы мне за мои картины той суммы, которую заплатят Орлеаны, и это говорит само за себя. Другой кто-либо предложил бы мне известную цену, и я был бы должен принять его предложение, если бы не хотел отказаться от продажи. А вам я могу просто диктовать свои цены. К тому же династия королей Франции некоторым образом имеет право на эти картины, так как они -- правда, в несколько необычной форме -- содержат в себе то, что в течение столетий было для вашего дома святым и остается таким и поныне.
-- Я не совсем понимаю вас, -- сказал герцог.
Мартин Дролинг покачивался на своем стульчике.
-- О, вы сейчас поймете меня, господин Орлеанский, -- усмехнулся он. -- Мои картины содержат сердца королей Франции.
Герцог внезапно пришел к твердому убеждению, что имеет дело с душевнобольным. Если все это и не могло для него быть опасным (впрочем, в Алжире он неоднократно доказал свою неустрашимость), то, по крайней мере было бесцельно и бессмысленно. Невольно бросил он взгляд на дверь.
Старик поймал его взгляд и заметил:
-- Вы мой пленник, господин Орлеанский, так же, как некогда ваш дедушка. Я имел в виду, что вы можете улизнуть, и поэтому запер дверь. А ключ у меня здесь -- здесь, в моем кармане.
-- Я не имею ни малейшего намерения бежать, -- возразил герцог, которому показалось весьма комическим величавое обращение маленького человечка. Он был высокий, очень сильный мужчина и мог бы одним ударом повалить на пол старика и отнять у него ключ. -- Не можете ли вы наконец показать мне ваши картины?
Дролинг соскочил со своего стула и заковылял к ширме.