На что ж он нам? Мы сами говорили выше, что нам ее нужно героев-освободителей, что мы народ владетельный, а не порабощенный...
Да, извне мы ограждены, да если б и случилась внешняя борьба, то мы можем быть спокойны. У нас для военных подвигов всегда было довольно героев, и в восторгах, какие доныне испытывают барышни от офицерской формы и усиков, можно видеть неоспоримое доказательство того, что общество наше умеет тенить этих героев. Но разве мало у нас врагов внутренних? Разве не нужна борьба с ними и разве не требуется геройство для этой войны? А где у нас люди, способные к делу? Где люди цельные, охваченные с детства одной идеей, сжившиеся с ней так, что им нужно или доставить этой идее торжество, или умереть? Нет таких людей, потому что наша общественная среда до сих пор не благоприятствовала их развитию. И вот от нее-то, от этой среды, от ее пошлости и мелочности и должны освободить нас новые люди, которых появления так нетерпеливо и страстно ждет все лучше, все свежее в нашем обществе.
Трудно еще явиться такому герою: условия для его развития, и особенно для первого проявления его деятельности, крайне неблагоприятны, и задача гораздо труднее, чем у Инсарова. Враг внешний, притеснитель привилегированный, гораздо легче может быть застигнут и побежден, нежели враг внутренний, рассеянный повсюду в тысяче разных видов, неуловимый, неувязимый и между тем тревожащий вас всюду, отравляющий всю жизнь вашу и не дающий вам ни отдохнуть, ни осмотреться в борьбе. С этим внутренним врагом ничего не сделаешь обыкновенным оружием; от него можно избавиться только переменивши сырую и туманную атмосферу нашей жизни, в "которой он зародился, вырос и усилился, и обвеявши себя таким воздухом, которым он дышать не может.
Возможно ли это? Когда это возможно? Из этих вопросов можно отвечать категорически только на первый. Да, это возможно, и вот почему. Мы говорили выше о том, как наша общественная среда подавляет развитие личностей, подобных Инсарову. Но теперь мы можем сделать дополнение к нашим словам: среда эта дошла теперь до того, что сама же и поможет появлению такого человека".
Если принять во внимание, что Добролюбов, отнюдь не отказывая Тургеневу в понимании того, что его "прежние герои (т.-е. лишние люди. -- В. Е.-М.) уже сделали свое дело и не могут возбуждать прежней симпатии в лучшей части нашего общества", всячески (приветствовал проявленную Тургеневым готовность встать на дорогу, на которой совершается передовое движение настоящего времени", и готов был считать его художественное творчество своего рода "сильною пропагандою" (эти слова опять-таки были изъяты цензурою из текста "Современника"), то страхи Тургенева и Бекетова сделаются совершенно понятными. Первый, очевидно, опасался того, что его могут обвинить в предвозвещении скорого наступления революционного "дня", чуть ли не в "пропаганде"; второй -- того, что ему (будет поставлено в вину допущение публичного раскрытия Добролюбовым, опять-таки в целях все той же революционной пропаганды, тайного {Хотя в романе "Накануне" Тургенев проявил более радикальный образ мыслей, чем в каком-либо другом своем произведении, однако, справедливость требует оговорить, что едва ли он предвидел возможность толкования его романа в таком революционном духе, как это сделал Добролюбов.} смысла тургеневского романа. Нет надобности распространяться, что Тургенев выказал себя в данном инциденте отнюдь не с (лучшей стороны: и чтение статьи в корректуре, без ведома автора, и предъявление известных требований, имевших несомненный характер авторской цензуры, и самая (мотивировка этих требований соображениями вполне личного порядка,-- все это, конечно, ложные шаги. Сделались же эти ложные шаги возможными на почве резко уже обозначавшегося идейного расхождения Тургенева с новой редакцией "Современника". Внешним и чрезвычайно определенныс показателем того, как далеко зашло это расхождение, может служить тот факт, (что "Накануне" появилось не в "Современнике", а в "Русском Вестнике". При наличии прежних отношений -- это было бы, само собой разумеется, невозможно.
Мы далеки от мысли давать описываемой распре одностороннее толкование, т.-е. всю вину возлагать на Тургенева. Наша основная точка зрения сводится к тому, что виноватых в ней, собственно говоря, ре было, так как конфликт был вызван не столько личными причинами, которые могли играть и действительно играли лишь второстепенную роль, сколько различием мировоззрений и, пожалуй, еще в большей степени различием психологии "отцов" и "детей", разумея под теми и другими не столько представителей различных поколений, сколько представителей различных классовых групп. Если же становиться на точку зрения констатирования отдельных. ложных шагов, то, конечно, в них был повинен не только Тургенев, но и противная сторона. Бесспорною ошибкой "Современника" следует признать помещение в рецензии о книге Готорна "Собрание чудес, повести, заимствованные из мифологии" (1860 г., No 6) нескольких насмешливых и обидных замечаний, касающихся "Рудина". Автор рецензии (Чернышевский, а не Добролюбов, как предполагали прежде) упрекал Тургенева в том, что он, имея в виду изобразить М. А. Бакунина (имя не было названо), "человека, не бесславными чертами вписавшего свое имя в историю", в угоду своим "литературным советникам" вздумал было сделать из "льва" материал для "кариктуры". В результате из повести, которая должна была бы иметь высокий "трагический характер", "вышел винигрет сладких и кислых {насмешливых и восторженных страниц, как будто сшитых из двух разных повестей".
История создания "Рудина", тех колебаний, которые испытывал во время нее Тургенев, тех переделок, которым он подвергал своего героя,-- общеизвестна. Если дополнить ее сведениями, сообщенными Чернышевским в его воспоминаниях ("Совр. Мир", 1911 г., No 11, стр. 178--179), его можно считать установленным, что только что приведенный отзыв Ник. Гавр. о "Рудине" имеет за собой известные основания. Однако печатать его все же не следовало именно потому, что он приобретал явно тенденциозный характер в виду изменившихся отношений с Тургеневым, как не следовало позволять мелких выпадов по адресу Тургенева. {Примеры мелких выпадов "Современника" приводятся М. Н. Гутьяром в его книге "Ив. Серг. Тургенев", Юрьев, 1907 г., на стр. 239--240. } Конечно, существенного значения эта последние иметь не могли, так как в основе разрыва лежали несравненно более глубокие причины, о которых уже было достаточно говорено, но если бы редакция некрасовского журнала нашла в себе достаточно объективности, чтобы от них воздержаться, то это послужило бы только к ее чести.
Не останавливаясь на дальнейших подробностях разрыва, окончательно фиксированного письмом Тургенева к Панаеву с отказом сотрудничать в "Современнике" от 1--13 октября 1860 г. (оно, кстати сказать, не было передано Панаеву Анненковым) и полемикой между "Русским Вестником" (1861 г., No 1, ст. "Несколько слов вместо современной летописи") и "Современником" (1861 г., No 6, стр. 452--456 "Современного Обозрения"), но поводу предъявленного первым обвинения, что отзывы (второго о современных писателях стоят в зависимости от того, сотрудничают ли они в нем или нет: с прекращением расчетов на сотрудничество изменяется-де и "тон отзывов",-- отметим, что если в начале 1861 г. разрыв этот еще не носил характера полной непримиримости (15 января 1861 г. Некрасов отправил Тургеневу письмо, в котором делал попытку восстановить их добрые отношения, говорил о своей любви к Тургеневу, о том, что он неотступно думает о нем и даже несколько ночей сряду видит его во сне), то во второй половине 1861 г. и особенно в 1862 г. он уже принял формы, отнимавшие всякую надежду на: более или менее безболезненный исход. В No 2 "Современника" за 1862 г. в статье Чернышевского "В изъявление признательности" (по поводу отношений его к Добролюбову) был приведен рассказ о том, как в разговоре с ним, Чернышевским, Тургенев назвал его "просто змеею", а Добролюбова "очковой". В третьей же книжке журнала появилась пресловутая статья Антоновича об "Отцах и детях" -- "Асмодей нашего времени", в которой Тургенев весьма решительным образом был зачислен в ряды обскурантов и гонителей молодого поколения. Конечно, включение в статью Чернышевского рассказа о прозвище, данном Тургеневым Добролюбову, симпатии к которому были разогреты его безвременной кончиной, и, в особенности, помещение статьи Антоновича, написанной в тоне более чем резком, свидетельствовали о значительной степени раздражения, накопившегося против Тургенева в редакции "Современника".
Однако справедливость требует отметить, что это раздражение проистекало не из каких-либо личных мотивов. Чернышевский верил в справедливость своих слов, когда, отвечая "Русскому Вестнику", писал: "Нам стало казаться, что последние повести Тургенева не так близко соответствуют нашему взгляду на вещи, как прежде, когда его направление не было для нас так ясно, да и наши взгляды не были так ясны для него. Мы разошлись. Так ли? Ссылаемся на самого Тургенева" ("Современник" 1861 г., No 6). Тургенев в письме к Достоевскому от 3 октября 1861 г. выражал свое крайнее возмущение этой версией ("Современник" плюется и сознательно лжет"), ссылаясь на то, что у него есть письмо от Некрасова, "написанное в начале этого года, в котором он делает ему самые блестящие предложения". Однако, эта ссылка не совсем верна. Отмеченное выше письмо Некрасова к Тургеневу от 15 января 1861 г. -- о нем-то здесь и идет речь -- никаких "блестящих предложений" не заключало да и вопроса о повести касалось очень слегка. "Прошу тебя думать, -- писал Некрасов, -- что в сию минуту хлопочу не о "Современнике" и не из желания достать для него твою повесть, -- это как ты хочешь, -- я хочу некоторого света в отношении самого себя и повторяю, что это письмо (вызвало неотступностью мысли о тебе". Зато несколько выше Некрасов заявил с чрезвычайной определенностью: "Не могу думать, чтобы ты сердился н_а м_е_н_я (курсив автора) за то, что в "Современнике" появились вещи, которые могли тебе не нравиться. Я тут не виноват; поставь себя на мое место, ты увидишь, что с такими людьми, как Чернышевский и Доброл. (людьми честными, самостоятельные, что бы ты ни думал, и как бы сами они ни промахивались) -- сам бы ты так же действовал, т.-е. давал бы им свободу высказываться на их собственный страх"... Отсюда ясно, что наличность идейных разногласий между, Тургеневым и редакцией "Современника" в достаточной мере сознавалась и Некрасовым.