"Н. А. получалъ не малыя суммы отъ продажи своихъ сочиненій и игралъ въ карты, и одно время весьма счастливо. Хорошо ли играть въ карты?-- это уже другой вопросъ. Много почитаемыхъ и уважаемыхъ людей играютъ въ карты, и это не мѣшаетъ имъ быть почитаемыми и уважаемыми въ обществѣ. Клевета, не касается ихъ имени. По крайней мѣрѣ, деньги, выигранныя Некрасовымъ у людей, которымъ не много стоило и проиграть, были употребляемы уже гораздо лучше, чѣмъ деньги, выигранныя многими другими. На деньги Некрасова немало поддерживалось неимущихъ людей, много развилось талантовъ, много бѣдняковъ выходили изъ затруднительнаго положенія.
Не будемъ же строго укорять поэта за эту, свойственную многимъ натурамъ, и натурамъ недюжиннымъ, слабость, тѣмъ болѣе, что у Н. А. это было скорѣе средство для развлеченія или для отвлеченія отъ тягостныхъ и мрачныхъ думъ. Развилась эта слабость въ ту пору, когда онъ былъ боленъ, хандрилъ, собирался умирать, и натура его жаждала сильныхъ ощущеній, могущихъ отрывать его отъ обычно его грустныхъ мыслей...
Охоту Н. А. любилъ гораздо болѣе, чѣмъ карты, и лѣтомъ, въ деревнѣ, конечно, забывалъ о картахъ. Въ Петербургѣ же искусственная жизнь создала и искусственныя привычки.
Отчего клевета не обходила его? Не потому ли, что, выражая такъ хорошо и такъ горячо скорбь о разныхъ людскихъ бѣдствіяхъ, онъ жилъ, между тѣмъ, самъ жизнью достаточнаго человѣка, не испытывая матеріальныхъ лишеній?
Но тогда негодовать на насъ всѣхъ надо. Всѣ мы искренно скорбимъ о людскихъ бѣдствіяхъ, а живемъ, между тѣмъ, такъ, какъ живутъ люди съ достаткомъ. Неужели слѣдуетъ объяснять негодованіе нижеслѣдующимъ мотивомъ: "онъ имѣлъ громадный талантъ, и, кромѣ этого, во вторую половину жизни, деньги. Какъ, и то и другое?"... Многіе, къ сожалѣнію, не могутъ переносить этого. Имъ какъ будто обидно,-- точно талантъ или деньги отняты у нихъ... и они, многіе, негодуютъ на такое совмѣщеніе благъ. Почему негодуютъ -- не хочется понять. Скорѣе бы радоваться, вспомнивъ о томъ, какъ неприглядны были ранніе дни жизни поэта. Онъ испытывалъ немало бѣдствій, и крайнюю бѣдность и совершенную изолированность въ тѣ самые годы, когда люди начинаютъ развиваться и нуждаются въ нравственной и матеріальной помощи... А затѣмъ сколько лѣтъ трудовой, можно сказать -- труженической жизни"...
Трогательно заключительное сужденіе И. А. Панаева о Некрасовѣ: "Въ заключеніе, всѣмъ, интересующимся личностью Некрасова, я считаю обязанностью сказать: бросьте свои сомнѣнія; перестаньте слушать разныя небылицы и клеветы, и вѣрьте, что вашъ поэтъ былъ тѣмъ, чѣмъ рисуетъ ваше воображеніе, и что подсказываетъ вамъ о немъ сердце. Тѣ именно чувства, которыя онъ возбуждалъ или пробуждалъ въ немъ своими стихами, онъ ощущалъ самъ, ощущалъ, несомнѣнно, въ тѣ минуты, когда эти чувства передавалъ бумагѣ. Это былъ поэтъ искренній, человѣкъ простодушный, добрый, и,-- что встрѣчается весьма рѣдко,-- человѣкъ, не заботящійся о завтрашнемъ днѣ, когда сегодня надо помочь другому".
Мы далеки отъ мысли утверждать, что взглядъ И. А. Панаева на общія свойства личности Некрасова безошибочно вѣренъ. И. А. Панаевъ принадлежалъ къ числу очень близкихъ покойному поэту людей, а потому онъ легко и незамѣтно для самого себя могъ погрѣшить противъ требованій строгаго безпристрастія. Иное дѣло его сужденія о журнальной дѣятельности Н. А. Некрасова. Здѣсь И. А. Панаевъ находился въ области хорошо извѣстныхъ ему фактовъ, и каждое его слово имѣетъ несомнѣнное значеніе. Картина, рисуемая Панаевымъ, до мелочей соотвѣтствуетъ той, которая возникаетъ въ нашемъ представленіи по прочтеніи письма Некрасова къ Плетневу. Оба использованные нами источника указываютъ на удивительно безкорыстное отношеніе Некрасова къ журналу, ради котораго ему было не жаль ни времени, ни даже личныхъ средствъ, на его искреннюю пріязнь къ сотрудникамъ "Современника", наконецъ, на его глубокую вѣру въ правоту и чистоту своего образа дѣйствій въ дѣлахъ редакціонно-издательскихъ, которыя позволяли ему настаивать на третейскомъ судѣ съ Плетневымъ, въ случаѣ несогласія этого послѣдняго на его предложеніе, которыя заставляли его пренебрегать распускаемыми на его счетъ кілеветами, вмѣсто того, чтобы опровергнуть ихъ съ фактами въ рукахъ, какъ этого хотѣлось Панаеву.
Характерно, что и Чернышевскій, воспоминанія котораго о Некрасовѣ недавно напечатаны въ "Современномъ Мірѣ" (1911 г., No 9), въ подобномъ же свѣтѣ изображаетъ его, какъ редактора-издателя журнала. "Самъ я,-- говорилъ Некрасовъ Чернышевскому въ первое же свиданіе съ нимъ,-- не въ тягость кассѣ журнала... Не скажу вамъ, что вовсе не беру никакой доли черезъ его доходовъ, въ вознагражденіе себѣ за редакціонный трудъ. Но думаю, что это меньше, чѣмъ тѣ деньги, которыя расходую на журнальныя надобности изъ моихъ собственныхъ денегъ".
Вскорѣ послѣ этого Чернышевскій, сдѣлавшись близкимъ сотрудникомъ журнала, лично ознакомился съ его денежными дѣлами и имѣлъ возможность убѣдиться, что Некрасовъ говорилъ ему "само собой разумѣется, чистѣйшую правду безъ всякой утрировки". Надо замѣтить, что приведенный разговоръ происходилъ осенью 1853 г., когда матеріальное благосостояніе поэта далеко не было столь прочнымъ, какъ въ періодъ завѣдыванія конторой "Современника" И. А. Панаева. Прямота, прямодушіе и несомнѣнное безкорыстіе, проявленныя Некрасовымъ при началѣ его сношеній съ Чернышевскимъ, произвели на этого послѣдняго глубокое впечатлѣніе и опредѣлили разъ навсегда ихъ личныя отношенія въ духѣ взаимнаго уваженія и благожелательства. И въ послѣдующіе годы Чернышевскій не имѣлъ случая сомнѣваться въ упомянутыхъ качествахъ редактора "Современника". "Во все продолженіе моихъ дѣловыхъ отношеній къ Некрасову, пишетъ Чернышевскій, не было ни одного денежнаго вопроса между нами, въ которомъ, онъ не согласился бы принять мое рѣшеніе". Только однажды между ними возникъ продолжительный денежный споръ. Хотя Чернышевскій и "считалъ себя неправымъ въ своемъ требованіи", но продолжалъ упорно стоять на своемъ и "не принималъ никакихъ резоновъ". И что же? Некрасовъ, разсказываетъ Чернышевскій, "скрѣпя сердце, пожертвовалъ мнѣ интересами -- не своими: свои онъ съ перваго слова отдалъ на мой произволъ,-- но интересами посторонняго спору, беззащитнаго, при покинутости Некрасовымъ, безпомощнаго и безотвѣтпаго Панаева".
Не лишнее оговорить, что Чернышевскій въ данномъ случаѣ шелъ на сознательно несправедливыя требованія не ради какихъ-либо личныхъ выгодъ, а исключительно, изъ "желанія успокоить болѣзненную мнительность Добролюбова", бывшаго тогда за границей.