— Многие критики, — оказал он, — осуждают меня за это смешение природы и искусства. Они говорят, что моя живая коза, настоящий дом, настоящие ели, — это аксессуары, не позволительные для художника. Допустим! Моей единственной целью было создать возвышенную иллюзию; признаюсь, я хотел обокрасть природу. Если вы поедете в долину Шамоникса, то убедитесь, что все это подлинное: такую хижину, точно такие сени вы найдете там; все деревенские орудия, которые вы видите здесь, и даже козу — я привез из Шамоникса.
— Значит, я нахожусь в диораме? — опросила мисс.
— Да.
— Но певцы, завтрак?..
— Мы, — ведь, — в Париже. Танцоров, певцов, костюмы всех наций и стран, завтраки, дает нам наш бульвар.
— Несравненно! Такие сюрпризы можно встретить только в Париже.
Воодушевленный похвалой, Дагер, — первый художник диорамы, — предложил нам подняться по ступеням наверх и осмотреть другие картины диорамы.
Мы стояли под куполом. Перед нами открылся великолепный Эдинбург, освещенный пожаром…»
Восторженный рассказ Левальда дает достаточно яркое представление о диораме и об ее хозяине.
Очень характерны приведенные в этом рассказе жалобы Дагера на нападки критиков, обвинявших его в том, что на языке нашей современности было бы названо натурализмом. Эта нападки, по-видимому, имели под собой некоторое основание. Но элементы натурализма в картинах дагеровской диорамы определялись не столько включением в передний план настоящего дома и настоящей ели, сколько тем, каково было содержание картин Дагера, тем, что вносил он в их компоновку, в подбор красок и освещения, сопроводительных звуков, тем, что вносил от себя, от своего искусства художника-постановщика. У нас есть основания предполагать, что при наличии элементов натурализма, картины дагеровской диорамы все же нельзя характеризовать как сплошь натуралистические, что реалистическое начало в них преобладало, чем и объясняется их большое воздействие на зрителей. У нас не вызывает сомнения родство диорамы с искусством, с такими его видами, как фотоискусство, как кино — цветное и озвученное.