-- Жуаез прав, -- сказал Генрих, -- поэту трудно найти более благородный сюжет, равно как нелегко встретить поэта, более достойного воспевать его. Три аббатства послужили наградой за три сонета Филиппа Депорта. И мы не знаем, как достойно вознаградить вас за ваше будущее произведение, мой милый.
-- Прошу ваше величество не награждать меня незаслуженными похвалами, -- отвечал Кричтон, -- или я не осмелюсь попытать мои силы в этот раз, поскольку тема, признаюсь, меня сильно смущает.
-- Сперва выпьем в память рыцаря без страха и упрека, -- сказал Генрих, -- а потом постарайтесь обессмертить его подвиги вашей песней.
-- Бокалы налиты и выпиты. -- Кричтон с жаром предложил свой тост и выпил до капли искристое вино, наполнявшее его бокал.
Затем голосом, доказывавшим, как он глубоко сочувствовал сюжету, им воспеваемому, и с самой естественной простотой он пропел балладу в честь рыцаря Баярда, образца храбрых рыцарей.
-- Браво! -- воскликнул Жуаез по окончании баллады. -- Да воодушевит вас завтра утром то же мужество, которое воодушевляло Баярда! Не забывай, этими словами оруженосцы обыкновенно укрепляют наше мужество в турнире, незабывай, чей ты сын, и не обесчесть свой род.
-- Я надеюсь, что окажусь достойным чести владеть шпагой моего отца, -- с улыбкой отвечал Кричтон, -- и что в моей руке она будет так же победоносна, как непобедимый Дюрандаль Роланда и твоя защитница, Жуаез, шпага знаменитого Шарлеманя. Я никогда не забуду, от какого храброго дворянина происхожу и, -- добавил он, глядя на Эклермонду, -- как прекрасна дама, моя повелительница.
-- Разве дама, ваша повелительница, -- спросил с улыбкой виконт, -- не даст вам никакого залога своей благосклонности по древнему обычаю рыцарства, к сожалению, часто пренебрегаемому в наше время? Дама Баярда дала ему свою манжетку, когда ему присуждена была награда на турнире в Кариньяне.
-- Я не могу ничего предложить, кроме вот этого, -- сказала Эклермонда, сильно краснея и снимая с головы бант из лент. -- Я даю его кавалеру Кричтону и прошу его носить в знак любви ко мне.
Кричтон взял бант и, поднося его к губам, вскричал с жаром: