Примерно через каждые полчаса Иван Федорович с посверкивающей в глазах его лукавой искрой говорил:
— Ну, як, Корний Тихонович, трошки жарко?
На что Корней Тихонович не оставался в долгу и отвечал:
— Та не можу сказать, шоб прохладно, но ще и не жарко, Иван Федорович.
А если немец особенно наседал, Иван Федорович говорил:
— Коли б вин мав миномети да пидкинув бы нам огурков, вот тоди б нам дюже жарко було! А, Корний Тихонович?
На что Корней Тихонович опять-таки не оставался в долгу и спокойно отвечал:
— Шоб такий лис закидать, треба богато огурков, Иван Федорович…
В лице у Нарежного было что-то молдаванское, даже турковатое: борода с курчавинкой, черная, смолистая, глаза черные, быстрые, с огоньком, и весь он, подсушенный, как стебель на солнце, с широкими сильными сухими плечами и сильными загорелыми руками, при кажущейся медлительности движений был полон скрытого огня.
Отряд, над которым, после гибели его командира, Проценко принял командование, состоял частью из людей, заранее оставленных в области, главным образом рабочих заводов, студентов, милиционеров, частью из примкнувших к ним колхозников окружных хуторов и станиц, людей пожилых и подростков. И старик Нарежный был дорог Ивану Федоровичу особенно потому, что он сам пришел в отряд, никем не привлеченный, пришел с внуком, сыном своего сына, находившегося на фронте.