— Setzen Sie sich! Schneller! * (* — Садитесь! Живее!) — сказал офицер, приоткрыв дверцу и улыбнувшись Любке одним ртом. Он захлопнул дверцу и, занеся руку, открыл дверцу заднего сиденья.
Любка, нагнув голову, держа перед собой чемоданчик и пальто, впорхнула в машину, и дверца за ней захлопнулась.
Машина рванула, запела на ветру.
Рядом с Любкой сидел поджарый сухой полковник с несвежей кожей гладко выбритого лица, со свисающими брыльями, в высокой выгоревшей от солнца фуражке. Немецкий полковник и Любка с двумя прямо противоположными формами дерзости — полковник оттого, что он имел власть, Любка оттого, что она все-таки сильно сдрейфила, — смотрели друг другу в глаза. Молодой офицер впереди, обернувшись, тоже смотрел на Любку.
— Wohin befehlen Sie zu fahren? * (* — Куда прикажете довезти?) — спросил этот гладко выбритый полковник с улыбкой бушмена.
— Ни-и черта не понимаю! — пропела Любка. — Говорите по-русски или уж лучше молчите.
— Куда-куда… — по-русски сказал полковник, неопределенно махнув рукой вдаль.
— Закудахтал, слава тебе господи, — сказала Любка. — Ворошиловград, чи то Луганск… Ферштеге? Ну, то-то!
Как только она заговорила, испуг ее прошел, и она сразу обрела ту естественность и легкость обращения, которая любого человека, в том числе и немецкого полковника, заставляла воспринимать все, что бы Любка ни говорила и ни делала, как нечто само собой разумеющееся.
— Скажите, который час?… Часы, часы, — вот балда! — сказала Любка и пальчиком постукала себе повыше кисти.