— Ульяна Громова.
— Нет ли у тебя карточки своей?
— Нет.
— Нет… — повторил он печально.
Чувство жалости к нему и в то же время какое то озорное чувство вдруг так и подхватило Улю, — она близко, совсем близко склонилась к его лицу.
— У меня нет карточки, — сказала она топотом, — но если ты хорошо, хорошо посмотришь на меня, — она помолчала и некоторое время смотрела ему прямо в глаза своими черными очами, — ты не забудешьменя… Он замер, только большие глаза его некоторое время печально светились в темноте.
— Да, я не забуду тебя… Потому что тебя нельзя забыть, — прошептал он чуть слышно. — Прощай…
И он, грохоча тяжелыми солдатскими сапогами, присоединился к части, которая все уходила и уходила во тьму со своими цыгарками, нескончаемая, как Млечный путь.
Уля еще раздумывала, сказать ли кому-нибудь о том, что он сказал ей, но, видно, это было известно не только ему и уже проникло в колонну.
Когда она подошла к телеге, многие машины и подводы сворачивали в степь, на юго-восток. В том же направлении потянулись вереницей беженцы.